Радио "Стори FM"
Алексей и Туся

Алексей и Туся

Автор: Дмитрий Быков

Мы договорились в каждой писательской любовной истории обнаруживать смысл, подтекст, вообще черты большой литературы, и в истории Алексея Толстого, как ни ужасно, он тоже обнаруживается, но это смысл такой дикий, что даже как-то страшно его формулировать вслух…

- 1 -

А я вот его люблю. И выводы из его любовной драмы напрашиваются самые комплиментарные для него, хотя Наталью Крандиевскую, хорошего поэта и самую красивую писательскую жену ХХ века, мне невыносимо жалко – очень уж она была трогательный и безоговорочно нравственный человек. Но вышло так, что мы всё-таки знаем её – и, главное, она себя знала – именно такой, как её Толстой написал. И всё в мире мы знаем таким, каким его написали художники, находясь в лучшей форме и ставя себе серьёзные задачи. Смерть Ивана Грозного всегда будет такой, какой её написал Толстой-старший (1817–1875). Бородино – всегда таким, каким его написал Толстой-средний (1828–1910), хотя слово «средний» к нему никак не применяется. А русский Серебряный век будет таким, каким его написал А.Н. (1883–1945), и самой прелестной девушкой этого века будет Даша Булавина, впоследствии Телегина. В ней будут черты Туси Крандиевской, хотя узнаётся она и в более взрослой Кате. 

Вообще толстовская девушка, в смысле сквозная героиня прозы А.Н., – тип не менее определённый, чем тургеневская, и она всегда похожа на Тусю. И даже зовут её иногда Наташа: «Наташа лежала в качалке. От солнца затеняли её плотные кусты акации. Рассматривая свою руку, она думала лениво: «Какая странная вещь – рука. Почему пять пальцев, а не шесть, и отчего это красиво?» И вдруг точно всю себя почувствовала со стороны, тоненькую, в белом платье, длинноногую, синеглазую, хрупкую. Над головой тихо треснул стручок акации, и на колени упал бобик, зелёный, с красными жилками. Тогда Наташе стало казаться, что живёт она в каком-то высоком хрустальном доме, чистая и печальная от своей чрезмерной чистоты. А очень ещё недавно играла в теннис, читала с упоением современные романы и презрительно не верила в любовь. Что это было такое? Ноги и руки остались теми же, и голова, и даже сердце, а сама она – другая».

Толстой влюблялся несколько раз серьёзно (и множество раз поверхностно) и даже одновременно с Тусей Крандиевской домогался семнадцатилетней Марианны Кандауровой, балерины, которая никакого внимания ему не уделяла. Но так получилось, что в его прозе мы всюду встречаемся с одним и тем же типом (только в Саньке, в «Петре», он несколько от него отошёл, и ничего хорошего не вышло, олеография). Это именно высокая, тоненькая, умная, насмешливая, синеглазая, авантюрная – такая Зоя Монроз; та самая, о которой поп-расстрига Кузьма Кузьмич Нефёдов, самый, вероятно, автобиографичный его герой, в «Хмуром утре» говорил: «Всегда говорю, нет прекраснее женщин, чем русские женщины… Честны в чувствах, и самоотверженны, и любят любовь, и мужественны, когда нужно… Всегда к вашим услугам, Екатерина Дмитриевна…»

Весьма вероятно, что он этот тип сначала выдумал и полюбил, а потом уже встретил в образе Туси Крандиевской, и даже можно допустить, что она потом перестала ему соответствовать, потому что старела быстрей, чем он. Последнее, впрочем, сомнительно, потому что она была красивой девочкой, прелестной девушкой, красивой женщиной и в 60-е красивой старухой, а он обрюзг и уже к сорока был сильно похож на свой знаменитый портрет работы Петра Кончаловского «Писатель А.Н. Толстой в гостях у художника», который в народе имеет альтернативное название «Два окорока».Тот окорок, что справа, с торчащей вилкой, имеет, однако, вид более наглый и как бы самодовольный, потому что он-то в своём праве – его сейчас съедят, но он для того и предназначен. А вот А.Н. Толстой в гостях у художника сидит с видом смущённым и как бы виноватым, словно спрашивая себя, заслужил ли я, хотя и орденоносец, все эти яства, как то: жареная курочка, огурчики, помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике (от этого подтекста уже не избавишься)… 

И ясно, что первый тост, который он сейчас провозгласит, воздевая серебряный стаканчик типа «его же и монаси приемлют», будет совсем не за присутствующих здесь дам и даже не за хозяина, а за совсем другого Хозяина, благодаря которому мы имеем всё, что имеем, и можем всего этого в одночасье лишиться, отчего окорок и имеет тот особенный, незабываемый привкус 30-х годов, привкус обречённости, ужаса, ночного ожидания и утреннего иллюзорного облегченья. Теперь, не примите за ностальгию, уже не делают таких окороков и не пишут таких портретов.

Прочитать материал полностью можно в номере Октябрь 2018

фото: VOSTOCK PHOTO

Похожие публикации

  • Алиса и город
    Алиса и город
    Современный Петербург – это не только здания, гораздо важнее – галерея самых необходимых лиц, создавших и удерживающих дух и престиж города. И главное женское лицо в этой галерее¬ – Алиса Фрейндлих. Почему она? Именно в ней собралось всё, чем гордятся петербуржцы
  • Барин
    Барин
    Виктория Токарева — о писателе Юрии Нагибине: «В нагибинской жизни можно было всё, не существовало никаких запретов»
  • Булгаков
    Булгаков

    Актёр и режиссёр Сергей Юрский рассказывает о том, что много лет не расстаётся с книгами Михаила Булгакова

Merkel.jpg

redmond.gif


blum.png