Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Волшебная структура таракана

Волшебная структура таракана

20 июля 1937 года двоюродный брат Евгения Шварца актёр Антон Шварц ранним утром встретил на Итальянской улице в Ленинграде Николая Олейникова. Поэт шёл в сопровождении двух незнакомцев.
– Как дела, Коля?
Олейников обернулся:
– Жизнь, Тоня, прекрасна…
В то же утро Олейникова с теми же пристяжными встретил Ираклий Андроников:
– Куда так рано?
Николай Макарович ничего не ответил, лишь, по словам Андроникова, «ухмыльнулся». Сопровождающие, вспоминает он, были якобы при винтовках.
Что, конечно, не очень похоже на правду. В Большой дом на Литейный, даже на рассвете, арестованного вряд ли мог вести по улицам вооружённый конвой. Это было против правил игры (жить-то стало лучше и веселее).
Но такое раздвоение последнего действия загадочной жизни Николая Макаровича Олейникова, будто написанного для театра абсурда, как родное встраивается в болезненно нечёткую, точно при диплопии, раздвоенную картину его биографии.
«Разрыв между масштабом влияния Олейникова, его поэтическим статусом, следом, который он оставил в жизни многих самых замечательных личностей, – и тем, что он «произвёл», очевиден. Но проблема не в том, что его стихов мало, а в том, что за редкими (но сногсшибательными) исключениями он как будто сознательно не пускает себя на «следующий» поэтический уровень, даёт гению прорываться лишь отдельными протуберанцами», – пишет Анна Наринская, добавляя, что «не быть великим» – выбор самого поэта, понимавшего, что в этой стране гениальность – наказуема.
Двоятся Олейников-поэт и Олейников-человек. Желчность была присуща его натуре. И всё-таки как из «пламенного революционера», который рвался (и прорвался) к красным буквально накануне расстрела, за какие-то пять лет пророс «злой, умный, как змей» насмешник (Маршак: «берегись Николая Олейникова, чей девиз – никогда не жалей никого»)? А ещё через пять – мрачный философ экзистенциального склада?
Всякие анкеты, автобиографии, протоколы, подписанные и написанные им, содержат самые разноречивые сведения о семье, партийности, образовании, работе. Ровным счётом ничего не известно о детстве. Известно, что ненавидел папашу, но так никто доподлинно и не знает, действительно ли доведённый до крайности сын убил отца.

portret.jpg
Николай Олейников
Античная версия была одной из сенсаций «Фейсбука» в прошлом году. Но её автор, литературовед А. Герасимова, указывает опять-таки на признание самого «убийцы», вся жизнь которого состоит из кавычек. «Слушали: Дело члена ВКП с июня 1920 года тов. Олейникова Николая Макарьевича. Родился в 1898 году в Донской области. Отец служащий. Сам тоже служащий. Образование среднее – окончил реальное училище. Во время гражданской войны, на почве политических разногласий, убил отца. Служил в Красной армии, с конца 1919 года по 1920 год. В профсоюзе с 1920 года. В партии с 1920 года. Сейчас зав. отделом «Партийная жизнь» ред. газеты «Молот»… Постановили: Считать проверенным. Политически развит удовлетворительно. Предложить знания углубить» (выписка из протокола заседания комиссии по проверке нерабочего состава РКП(б) ячейки при редакции газ. «Молот» Ленрайона гор. Ростова н/Д. 15 июня 1925 г.).
Постановили считать Николая Олейникова проверенным. Никто, однако, не проверял. Как никто, само собой, и не думал проверять факт убийства. Например: «Отношения с отцом? – Да кончил я его, вражину». Выдал, например, желаемое за действительное. В тот момент это показалось ему неплохой идеей. А с другой стороны – 18-й год, красные, зелёные, золотопогонные. Почему бы и нет? Случались вещи и пострашнее. Хотя сам Николай Макарович в разное время сообщает, что отец его выгнал из дому или он сам сбежал на фронт назло опостылевшей казацкой родне; отца называет то крестьянином, то донским казаком, то «сидельцем в винной лавке».
Есть, конечно, воспоминания друзей. Реплика Олейникова в записи Липавского: «Если бы можно было убить без всяких неприятностей для себя, чтобы избавиться от забот и нужд, я бы это сделал». Из дневника Шварца: «Он… как-то предупредил меня, что близких людей нет у него. Что если ему будет нужно, то он и меня уничтожит...»

chvarz.jpg
Евгений Шварц
Но доверять словам Олейникова, даже если они сказаны таким закадычным/заклятым друзьям, как Евгений Шварц, трудно. Николай Макарович играл всю жизнь. Его внутренний театр тотальной пародии естественным образом сблизил его с обэриутами с их манифестацией карнавала. И всё же он не примкнул к группе реального искусства. Яков Друскин писал: «Хармс играл самого себя, а кого играл Олейников – не знаю». В отличие от обэриутов при всём их безумии и абсурде Олейников не столько самовыражался в персонаже, сколько прятался за ним. Эту жутковатую, почти демоническую игру Олейникова имеет в виду А. Герасимова, замечая, что его «жизнь не плавный процесс, а дискретное мерцание, постоянное протейское превращение, так что непонятно уже, о ком идёт речь»…
Убил ли Николай Олейников отца своего Макара? Никто не может утверждать со всей достоверностью. Мог ли убить? Пожалуй, что и мог. Шолохов или не Шолохов, но автор «Тихого Дона» всё нам про это рассказал. А Олейников как раз и был из этих героев, живой персонаж «Тихого Дона», сын жестокого малограмотного казака, страшного (записывает со слов Олейникова в дневнике Е. Шварц) настолько, что «сын не в силах был представить себе, что кто-нибудь может относиться к отцу иначе, чем с ненавистью и отвращением». Николай Макарович со странным удовольствием демонстрировал желающим спину, исполосованную шрамами от шомполов, которыми, как он утверждал, отец «воспитывал» его. Когда в 1918 году немцы отрезали Дон от красных частей, Олейников, уже сделавший свой выбор в пользу большевиков, решил всё же искать спасения и укрытия дома, в родной станице Каменской. Но зверюга-отец сдал его, Николая забили едва не до смерти. Чудом он сумел выбраться из подвала, служившего камерой смертников, и буквально переползти в соседнюю станицу к деду. Дед пожалел и дал отлежаться.
Можно было в состоянии аффекта, а хоть бы и обычной ярости, подогреваемой лихорадкой непримиримой войны и фронтовым кошмаром, замочить такого отца?
Исследователи ищут ответ в освобождении эдипова комплекса. Мне кажется, венская школа слабовата против разгула русских страстей. Олейников же был «умён, силён, а главное – страстен. Со страстью любил он дело, друзей, женщин и – по роковой сущности страсти – так же сильно трезвел и ненавидел, как только что любил. …И в состоянии трезвости находился он много дольше, чем в состоянии любви или восторга. И был поэтому могучим разрушителем… И ничего не прощал…» (Е. Шварц).
Ничего не прощал.
И псевдоним себе взял подходящий – Макар Свирепый. Привет папаше. Этот Макар Свирепый – лихой красный конник, герой комиксов, что печатались из номера в номер в детских журналах «ЧИЖ» и «ЁЖ», – единственная дань бывшего красноармейца своему военному опыту. В отличие от многих Олейников помалкивал о фронтовом прошлом. Описание жестокостей войны презрительно именовал «кишочками». Реальность вообще была для Олейникова в основном объектом пародии, как собственная личность и её внутренняя жизнь могли оставаться на бумаге только в виде шаржа. Ни один из его серьёзных любовных сюжетов (а Николай Макарович был крупным специалистом по этому вопросу) не получил литературного воплощения. Куча посвящений дамам при всей игривости были исключительно шутейными, никого из адресаток не связывали с Олейниковым реальные отношения.

   
Любовь пройдёт. Обманет страсть. Но лишена обмана
Волшебная структура таракана.
О, тараканьи растопыренные ножки, которых шесть!
Они о чём-то говорят, они по воздуху каракулями пишут,
Их очертания полны значенья тайного...
Да, в таракане что-то есть,
Когда он лапкой двигает и усиком колышет.
А где же дамочки, вы спросите, где милые подружки,
Делившие со мною мой ночной досуг,
Телосложением напоминавшие графинчики, кадушки, –
Куда они девались вдруг?
Иных уж нет. А те далече.
Сгорели все они, как свечи.
А я горю иным огнём, другим желаньем –
Ударничеством и соревнованьем!


«Зелёный, южный, весёлый город с разноцветными домами и домиками, с галерейками вдоль окон»… Так по воспоминаниям М. Слонимского выглядел центр Донецкой губернии город Бахмут (сейчас Артёмовск). Сюда в 1921 году приехал пробовать свои силы в журналистике «красивый, 22-летний» Олейников. Между прочим, и правда красивый. Когда через два года он собрался в Ленинград (почему-то, по легенде для начальства, поступать в Академию художеств – помните, в одном хорошем фильме герой говорит: «Дай, думаю, совру – да и соврал»), то ради смеха вытребовал себе справку: «Сим удостоверяется, что Олейников Николай Макарович действительно красивый». «Разводил», как обычно, Олейников Николай Макарович с таким серьёзным и деловым лицом, что начальник поверил, будто бы в Академию художеств принимают только красавцев.

makar svirepyu 480.jpg

Газета «Всероссийская кочегарка» выходила в Бахмуте с 10 декабря 1920 года. Работали по двадцать часов в сутки, спали в типографии. Именно «Кочегарка», благодаря своей крайней бедности, первой из ведомственных советских газет начала создавать рабкоровский корпус. Большинство заметок поставлялось Удалым, Громобоем, Чаво-тебе, Васькой Усом, Путником, Коксовиком, комсомольцем Сенькой, Ландышем, сыном Донбасса, Тарасом Бульбой, Тигром, рабкором Мозоль, Таракашкой… Под псевдонимами ещё можно было писать в газету правду.
Оттачивали перья и штатные сотрудники. Ответственный секретарь Николай Олейников в мае 1922 года опубликовал разгромный фельетон «Культработа в селе Лузовая-Павловка»: «А ведь имеется заведующий электробиографом (установка для кинопоказа. – Прим. авт.) гр. Солдаткин. Интересно знать, куда он смотрит? Почему он допустил такое расхищение и разрушение народного хозяйства? Не мешало бы кому следует взять его за ушко да на солнышко посмотреть, не в пушку ли его рыльце, и проучить, чтобы знал, что народное достояние надо лучше блюсти, чем свою персону!» Нетрудно проследить, откуда растут ноги зощенковского лирического героя.

lvy.jpg

Искушённые в пародийном, ироническом методе авторы знают, какой питательной почвой для этой поэтики могут стать графоманские тексты. Молодой Олейников коллекционировал перлы из почты, и даром это ему не прошло.
Уж небось струна-другая дрогнула в особом поэтическом устройстве Николая Олейникова от рабочей «песни»:


Рабочий мало получает,
динь-динь-динь,
и через это он страдает,
динь-динь-динь…

Другой донбасский поэт писал:
Когда мне было лет семнадцать,
Любил я девочку одну,
Когда мне стало лет под двадцать,
Я прислонил к себе другу.

А через пять лет чётким эхом Николай Олейников сочиняет признание сотруднице Детского отдела «Госиздата» Груне Левитиной, в которую они со Шварцем были как бы влюблены и поносили друг друга в ревнивых стишках:



Я влюблён в Генриетту Давыдовну,
А она в меня, кажется, нет.
Ею Шварцу квитанция выдана,
Мне квитанции, кажется, нет.

В 1923 году в «Кочегарку» приехали из Ленинграда Евгений Шварц и Михаил Слонимский – наладить связи с местными литераторами. Их встретил чубатый хлопец. Выслушал вежливо, солидно. Со словами «прошу вас подождать» удалился в кабинет главного редактора. А через минуту оттуда вылетел маленький толстяк и, схватив Слонимского за обе руки, стал едва ли не на коленях умолять его немедленно, сию же минуту сделаться редактором какого-то журнала…
С тех пор как местная власть решила «подтянуть культурку» и создать литературный журнал, ответсек «Кочегарки» Николай Олейников потерял покой. Такое издание было его мечтой. Но какой литературный журнал в условиях Донбасса начала индустриализации?
Случайным визитом молодых ленинградских писателей Олейников распорядился по-своему. Сообщил редактору, что вот тут сейчас находится проездом пролетарский Достоевский и его надо, пока не очухался, немедленно «посадить на журнал».
Обалдевший Слонимский согласился. Согласился за компанию и Шварц. Именно он стал самым близким, самым душевным другом Олейникова – если у того, крайне закрытого, беспощадно злоязычного, вообще могли быть друзья. Но они были. И было их не так уж мало. Николай Олейников обладал двумя золотыми качествами: умел страстно работать и страстно, совершенно безбашенно веселиться. За это можно простить многое.
К тому же все они были молоды, талантливы и легки на подъём. И пока, как влитые, подходили той стране. А страна подходила им.

leopard.jpg

Название, убеждал новых коллег Евгений Шварц на первом собрании, должно быть не банальным, не затасканным и в то же время близким сердцу шахтёра. Главный соредактор Слонимского В. Валь («номенклатура»), согласно и ласково кивая, выслушал Шварца и козырнул «прекрасным названием для журнала»: «Красный Ильич». Увы, губком его не одобрил, а утвердил предложенное Шварцем: «Забой».
Журнал, о котором «до умоисступления» мечтал Олейников, начал выходить приложением к «Всероссийской кочегарке» в октябре 1923 года. Неожиданно он стал тем же, чем в своё время московский «Гудок» Булгакова, Ильфа и Петрова, Олеши. В «Забое» кроме Олейникова печатались Зощенко, Шварц, Слонимский, Ходасевич, Всеволод Иванов, Бабель, Маяковский…

zochenko.jpg
Михаил Зощенко
Олейников тогда стихов не писал. Поэтический шлюз открылся в нём под влиянием Шварца. Поначалу это были, так сказать, «альбомные» стишки, которыми друзья смешили друг друга и всех вокруг.

Ненавижу я Шварца проклятого,
За которым страдает она!
За него, за умом небогатого,
Замуж хочет, как рыбка, она…

И прочее в том же роде.
Вообще говоря, с ранней юности (получив образование в объёме четырёх классов реального училища) Коля Олейников дрейфовал в сторону математики. И проявлял по этой части какие-то необъяснимые способности – если учесть, что до всего доходил своим умом, лишь совсем уже взрослым человеком начал читать специальную литературу. Возможно, только гибель помешала ему закончить труд по теории чисел, над которым он работал все десять лет жизни в Питере.
xarms.jpg
Даниил Хармс
Не думаю, что математический дар и те открытия (а в случае с Хлебниковым – откровения), которые вспыхивали в мозгу самых загадочных поэтов ХХ века – Хлебникова, Хармса и Олейникова – случайное совпадение. Может быть, тут есть связь с природой гения, который открывает (которому открывается) новое тайное знание. Он как бы впитывает его из ноосферы. Литература это или математика – не существенно. «Они не искали новой формы. Они не могли писать иначе, чем пишут. Хармс говорил – хочу писать так, чтобы было чисто. У них было отвращение ко всему, что стало литературой. Они были гении, как сами говорили шутя. И не очень шутя» (Е. Шварц).

Литературу тут следовало бы взять в кавычки, это понятно: вся старая культура, пафос и красоты символизма, пошлость и мусор штампов… Олейников чтил одного лишь предшественника – Хлебникова, конечно. И, никогда ничему регулярно не учась, был, по общему мнению, «умён неописуемо».
Двоящийся Олейников не только хотел не быть великим поэтом. Он, вероятно, хотел вообще не быть поэтом. Предпочитал оставаться просто талантливым шутником. Спрятаться за свои острые слова, как признался Лидии Гинзбург, спрятать себя от всех, спасаясь таким образом от чего-то инфернального, чему ещё не знал названия. По счастью, Николая Макаровича окружали конгениальные ему люди. Шварц, Хармс, Заболоцкий, Введенский, Житков, Друскин, Н. Чуковский, отчасти Маршак и другие, товарищи не только по перу, прекрасно понимали масштаб поэта Николая Олейникова, как и человеческий его масштаб – одного без другого не бывает. Вовсе скрыться ему не удалось. Во всех воспоминаниях и исследованиях об Олейникове авторы говорят о некой тайне. А. Герасимова называет его «трикстером» – героем, подменяющим себя плутовской маской.

marchak.jpg
Самуил Маршак
Его не поддающийся имитации «почерк Леонардо» – это прежде всего снижение, облечение в шуточную форму (травестия) экзистенциальных переживаний. И в то же время избыточный поэтический класс «застольных» и «детских» стишков. Можно соглашаться или не соглашаться, что стихи Олейникова вообще не есть «шуточные стихи». Но то, что Николай Олейников погружается в тему смерти тяжело и неуклонно, как субмарина, не заметить трудно. Его юмор становится всё чернее. Происходит это не столько по субъективной, сколько по объективной, исторической причине. Ведь «поздний» Олейников – это середина самых жутких советских лет – 30-х.

Однажды в издательство, где я работала, приехал Александр Градский с невероятно смешными – не песнями, а типа ораториями Леонида Десятникова, в их числе с такой:


…Если ты посмотришь в сад,
Там почти на каждой ветке
Невесёлые сидят,
Будто запертые в клетки,
Наши старые знакомые
Небольшие насекомые:
То есть пчёлы, то есть мухи,
То есть те, кто в нашем ухе
Букву «Ж» изготовляли,
Кто летали и кусали
И тебя, и твою Шуру
За роскошную фигуру.
И бледна, и нездорова,
Там одна блоха сидит
По фамилии Петрова,
Некрасивая на вид…
...Страшно жить на этом свете,
В нём отсутствует уют,
Ветер воет на рассвете,
Волки зайчика грызут…
Лев рычит во мраке ночи,
Кошка стонет на трубе,
Жук-буржуй и жук-рабочий
Гибнут в классовой борьбе…
И блоха, мадам Петрова,
Что сидит к тебе анфас, –
Умереть она готова,
И умрёт она сейчас.
Дико прыгает букашка
С бесконечной высоты,
Разбивает лоб бедняжка...
Разобьёшь его и ты!

На самом деле баллада была вдвое длиннее и смешнее (ещё и потому, что исполнялась роскошным оперным голосищем). Трудно поверить, но тогда, в начале 80-х, мы не знали ни этого текста Олейникова, ни других, за исключением «Таракана» и «Карася» («Маленькая рыбка, жареный карась, где ж ваша улыбка, что была вчерась…»). Да и их с пятое на десятое:
Таракан сидит в стакане,
Ножку рыжую сосёт.
Он попался. Он в капкане.
И теперь он казни ждёт.

Вот, собственно, и всё. А ведь и «Надклассовое послание» про блоху мадам Петрову (1932), и «Таракан» (1934), да и многие другие поздние стихи, конечно, принадлежат поэту, который остро ощущает трагизм жизни, хотя и закапывает его, как тайные письма, глубоко в нелепицу, абсурд и шутку.

…Таракан к стеклу прижался
И глядит, едва дыша...
Он бы смерти не боялся,
Если б знал, что есть душа.
Но наука доказала,
Что душа не существует,
Что печёнка, кости, сало –
Вот что душу образует.
Против выводов науки
Невозможно устоять.
Таракан, сжимая руки,
Приготовился страдать…
Сто четыре инструмента
Рвут на части пациента.
От увечий и от ран
Помирает таракан…
Там, в щели большого шкапа,
Всеми кинутый, один,
Сын лепечет: «Папа, папа!»
Бедный сын!
И стоит над ним лохматый
Вивисектор удалой,
Безобразный, волосатый,
Со щипцами и пилой.
Ты, подлец, носящий брюки,
Знай, что мёртвый таракан –
Это мученик науки,
А не просто таракан…
Его косточки сухие
Будет дождик поливать,
Его глазки голубые
Будет курица клевать.

Ахматова говорила, что Олейников пишет, как капитан Лебядкин. «Она думает, что Олейников – шутка, что вообще так шутят» (Л. Гинзбург). Вкусовой предел классического поэта – Мандельштам. Обэриуты – за этим пределом. Кстати, не зря «Таракану»-то предпослан эпиграф (хотя перевранный): «Таракан попал в стакан. Достоевский»…
Нелепость, несуразность экзистенции – тот уровень сверхнового в поэзии, что делает Олейникова поэтом XXI века, намного опередившим современных ироников.

  …Вот ты сидишь сейчас в красивом платьице
И дремлешь в нём, а думаешь о Нём,
О том, который из-за вас поплатится, –
Он негодяй и хам (его мы в скобках Шварцем назовём).
Живи, любимая, живи, отличная...
Мы все умрём.
А если не умрём, то на могилку к вам придём.

Ну не весело ли? Это 1928 год. А вот 1932-й. Всего четыре года, а столб атмосферный давит, как оглобля:

  …В траве жуки проводят время в занимательной беседе.
Спешит кузнечик на своём велосипеде.
Запутавшись в строении цветка,
Бежит по венчику ничтожная мурашка.
Бежит, бежит... Я вижу резвость эту, и меня берёт тоска,
Мне тяжко!
Я вспоминаю дни, когда я свежестью превосходил коня,
И гложет тайный витамин меня,
И я молчу, сжимаю руки… – совершенно как достоевский таракан.


Новые друзья Олейникова, Шварц и Слонимский, вернулись в Ленинград в 1923 году. Через год Николай Макарович получил направление ЦК в редакцию «Ленинградской правды». Начало карьеры для молодого (26 лет) журналиста – впечатляющее. Газетой в те годы руководил Зиновьев. Понятно, какое будущее ожидало сотрудников, притом что «Ленправда» находилась в прямой оппозиции к «главной», московской «Правде». В 1935-м, после туруханской ссылки, расстреляли Владимира Матвеева, старого большевика, ответсека газеты. В своё время Олейникову припомнили и дружбу с ним.
Но до чёрного кошмара 30-х ещё целое десятилетие, а пока живы так называемые «ленинские нормы», и Коля Олейников – вполне себе убеждённый партиец, хотя червяк сарказма уже начал свой подкоп под внешне неколебимую стену его убеждений.
– Кем бы вы хотели у нас работать? – спросил Матвеев молодого назначенца.
– Ответственным секретарём.
– Но позвольте, ведь это я – ответственный секретарь!
– Ничего не поделаешь, – улыбнулся Олейников. – Я действительно хочу работать ответственным секретарём…

mandat.jpg

Бог миловал Олейникова от партийной топки, отпустил ему несколько лишних лет жизни. Вместо угрюмой «Ленинградской правды» он оказался в детском журнале «Новый Робинзон». Из этой редакции вскоре и пророс знаменитый Детский отдел «Госиздата», придуманный Корнеем Чуковским и взятый под своё корифейское крыло умнейшим и хитрейшим Маршаком. Там же пришвартовался и Шварц.
До поры до времени Маршак всячески поощрял дикое веселье, в котором рождались чудесные детские журналы «ЧИЖ» и «ЁЖ» и вообще протекало ликующее «детство детской литературы» (Н. Чуковский). Все, кому повезло тогда забредать на пятый этаж «Госиздата» на Невском, вспоминают, как сотрясался Детский отдел от сумасшедшего хохота. Посетители, рассказывает Николай Чуковский, до того слабели от смеха, что выходили на лестничную площадку, держась за стены, как пьяные.
ura.jpg

Так однажды зарулили туда Леонид Пантелеев и Григорий Белых с рукописью «Республики ШКИД». Юные соавторы робко поднимаются на пятый этаж «дома Зингера», и тут из дверей вываливаются на площадку два красавца на четвереньках. Причём один, весь из себя пышноволосый царевич, радостно возвещает: «Я – верблюд!» И тут же светски обращается к визитёрам:
– Вам что угодно, юноши?
– Маршака... Олейникова... Шварца, – лепечут те.
– Олейников! – Царевич поднимает правую переднюю лапу.
– Шварц! – представляется другой.
Компания собралась вполне безумная: Хармс, Заболоцкий, Введенский, практикант Ираклий Андроников, Борис Житков…

zabolockiy.jpg
Николай Заболоцкий
Считается, что в Советском Союзе большие писатели уходили в детское «подполье», так как оно позволяло писать то и так, что взрослая проза и поэзия переварить не могли. Как всякая банальность, это верно только на первый взгляд. А «в действительности всё не так, как на самом деле» (Станислав Ежи Лец). Сочинять для детей вообще мало кто может. А то, что происходило в Детском отделе Ленинградского «Госиздата», и вовсе не было каким-то спланированным бегством от огорчительно тусклого мира. Так звёзды сошлись, что в какой-то момент именно там двое друзей с совершенно особым устройством мозгов создали некий микроклимат, атмосферу, озонированную неисчерпаемым озорством, бесконечным карнавалом. И это нарядное, феерическое бытие, пиршество юмора и игры не могло не примагнитить людей одной крови с этими «клоунами» – Олейниковым и Шварцем.

При этом Хармс, как известно, всячески прокламировал, что терпеть не может детей и хорошо бы их всех свалить в яму и засыпать известью. Олейников в свою очередь получил плачевный сыновний опыт, отца ненавидел (и не исключено, что убил). При этом оба остались в созвездии первачей детской литературы. Олейников, заметим, не поэтом и даже не прозаиком, а персонажем. Макар Свирепый был совсем не свирепым, а смешным до абсурдности. (Это в свой час тоже аукнулось как издевательство над Красной армией.) Борис Антоновский рисовал «сериалы», герой которых сильно смахивал на Николая Макаровича – чуб, хитрые глаза, казацкая лихость. Подписи под этими картинками Олейников писал с той степенью весёлой и дурашливой свободы, с какой друзья пишут друг другу письма. Или особо остроумные пользователи сочиняют свои посты на «Фейсбуке».

 Детская литература и вообще мир детства были для этих шутников не паллиативом творчества, а игрой, без которой они не могли обходиться.
Счастье «милого дома» Зингера продолжалось до 1936 года. До того момента, пока Маршак с его феноменальным нюхом не стал избавляться от слишком ярких соратников.
Шварц, Олейников, Хармс, Введенский, Заболоцкий, Н. Чуковский, Житков, Андроников были не просто коллегами. Каждого, как ему казалось, связывали с хозяином Детского отдела дружба и единомыслие. Предательство мэтра подкосило всех.

 Впрочем, Олейников, самый умный и взрослый из компании в силу «беспощадного жизненного опыта» (Шварц), давно не обольщался на счёт Самуила Яковлевича. Его работу называл эрзацем, стиль общения с авторами считал менторским, не доверял обаятельному дружелюбию.
Возможно, поэт раньше других понял то, о чём лишь спустя годы написал Николай Чуковский. «Маршак, всегда обладавший острейшим чувством времени, ощущал грань, отделявшую двадцатые годы от тридцатых. Он понимал, что пора чудачеств, эксцентриад, дурашливых домашних шуток, неповторимых дарований прошла. В наступающую эпоху его могла только компрометировать связь с нестройной бандой оригиналов, чей едкий ум не признавал никакой иерархии».
  
«Детиздат», сменивший Детский отдел, превратился в благочинную, серьёзную контору: учреждение. Место безбашенных «верблюдов» заняли четыре грамотные девушки, религией их была редактура, а мессией – Маршак.
Олейников был изгнан первым.
Его ответом стали презрение и жгучая ненависть (помним – «ничего не прощал»). При каждом удобном случае глумился над Маршаком с таким аппетитом и блеском, что вскоре глубоко почитаемый в Ленинграде крупный деятель культуры сделался в обширном олейниковском кругу каким-то пугалом, столь же уморительным, сколь и гнусным.

negry.jpg



Из всей команды отверженных Олейников оказался в самом плачевном положении. Во-первых, писать для взрослых прозу он не хотел и не умел, а его «взрослые» стихи печатать было невозможно не только в стерильные, люто серьёзные 30-е, но и почти шестьдесят лет спустя. Первый относительно полный поэтический сборник Олейникова «Пучина страстей» вышел в 1989 году. Во-вторых, к тому времени Николай Макарович женился и стал отцом. Вопрос заработка встал в полный рост.

 Пионервожатую Ларису (он называл её Рарочка) Николай запеленговал, выступая перед пионерами на Путиловском заводе. Чистенькая, сероглазая почти что отроковица в красном беретике чем-то зацепила видавшего виды донжуана. До сих пор Николаю Макаровичу нравились роковые красавицы вроде жены Альтмана Ирины Щёголевой. А тут девчонка, детские ручки торчат из коротковатых рукавов какой-то перелицованной жакетки… Олейников некоторое время обхаживал новую любовь, шептал ей в чистые ушки про серые глаза, а потом взял да исчез. Рарочка, уже влюблённая по уши, не выдержала и пришла к нему в мансарду сама, чтобы остаться навсегда (а этому «всегда» суждено было продлиться шесть лет).
Быть женой деспотичного Олейникова было непросто. Если, например, ему хотелось выпить с дружками-художниками – Лебедевым, Пахомовым, Курдовым, Рарочку просто гнали вон.
Что, конечно, ерунда по сравнению с тем, какие страдания и унижения ожидали Ларису Александровну с конца 1937 года…
Сейчас-то мы знаем, что советскую литературу (и не только литературу) сталинская гильотина обезглавила не за политику. Но следователи, состряпавшие «дело Олейникова», как и тысячи других дел творческой, научной, военной интеллигенции, хотя и не были законченными идиотами, всё-таки разрабатывали версию «шпионажа в пользу Японии» более или менее серьёзно.
А сотрудник Эрмитажа, востоковед Дмитрий Жуков, только что вернулся из Токио. Ну грех же не взять на карандаш. А Коля, что ни день, пропадает у Жуковых в коммуналке, и под вой двух примусов на кухне, под водочку, картошечку и лучок в постном масле они с Митей поют на мотив «Дубинушки» очередной бедовый слоган про труд, который есть «дело чести, дело славы, дело доблести и геройства»…
Между тем на дворе ещё 32-й, 33-й год. Олейников пишет свои лучшие стихи. Обретает наконец уверенность в своём именно поэтическом мастерстве, легко сметая все законы и установления ритма, размеров и семантики.

Хвала тому, кто первый начал называть котов и кошек человеческими именами,
Кто дал жукам названия точильщиков, могильщиков и дровосеков...

Одновременно он продолжает пока свою вполне советскую работу в «Госиздате», редактирует детские журналы. Пишет сценарии. То есть пашет, как ни крути, на ниве идеологической конъюнктуры. Он коммунист, член Ленинградской писательской организации (впрочем, его «вредную, опошляющую Красную армию» книжку «Танки и санки» уже изъяли). А. Герасимова утверждает, что такая двойная игра оказалась стихией Олейникова, и он «чувствовал себя, как рыба в воде». Сомневаюсь. Хотя можно вообразить, что для «трикстера» из чёрной трагикомедии, то и дело меняющего маски, эта рулетка была таким странным и страшным, извращённым источником адреналина. Как для героя «Охотника на оленей», который неделю за неделей крутил барабан пистолета – и оставался живым.

telegramma.jpg

Олейников пишет достаточно откровенное стихотворение «Перемена фамилии» – вроде бы о популярном в те годы акте. Сплошь и рядом люди меняли фамилии: слишком простецкие – на «красивые», с «поповским налётом» – на «революционные».
В общем, «Какашкин на Любимов». У Олейникова эта бытовая процедура ведёт к драме, к шизофренической гражданской войне внутри личности: «И мне же моя же нога угрожала». Кончается дело самоубийством: «Орлова не стало. Козлова не стало. / Друзья, помолитесь за нас».

«Таракан» был очень умён и знал, что он в капкане. Он хорошо видел своих вивисекторов. Но тексты, которые он в покаянной речи 1935 года назовёт «юродствующей юмористикой», продолжали ходить по рукам в списках, и это было для него важно. Важнее той пули, которая однажды, через месяц или через год, вышибет ему мозги.
Короче говоря, случилось то, что должно было случиться: в 1935 году, ещё до ждановской команды «фас!» в связи с «вредительством» в детской литературе, встал вопрос об исключении Олейникова из партии. Десять лет назад его «постановили считать проверенным». Десять лет Николай Макарович играл свою загадочную игру. Десять лет водил режим за нос.
Его покаяние некоторые исследователи предлагают отнести к прозе, настолько издевательски-пародийно оно звучит (синтаксис сохранён):

 «Я должен был остановиться и понять, в какую тину засасывает меня моя юродствующая юмористика. Я думал заклеймить пошлость а получилось воспевание пошлости, думал заклеймить любовную глупость а получилась порнография… Со всей искренностью и прямотой я заявляю что раз и навсегда порываю со стихами подобного рода.
Мне становится страшно при мысли что я навсегда буду лишён возможности быть в первых рядах строителей социализма. Вне рядов партии я не мыслю своего существования...»

И снова не тронули! Карась опять ускользнул, хотя его улыбка уже не цвела, как «вчерась». Олейников болел, мрачнел, избегал вечеринок, которые так любил когда-то. На плаву его держал только новый журнал «Сверчок», который начал выходить в Москве в январе 1937 года.


Весной 1937 арестовали Дмитрия Жукова. Узнав об этом, Олейников тут же позвонил его жене Лидии: «Всё остаётся как было. Как дружили, так и будем дружить». Через два месяца взяли самого Николая Макаровича. Во время обыска пропали все бумаги – стихи, проза, математические разработки.
20 июля Лариса приехала с дачи – квартира опечатана. Мимо проходили люди, стараясь не заметить, не узнать. Простояла под своей опечатанной дверью несколько часов. Никто не предложил зайти, не вынес стула. Нормальное, порядочное поведение самого Олейникова оказалось благородством самого редкого разбора.
В те дни мало кто заходил в квартиру с табличкой на двери: «Поэт и светлый гений». Но зато Рарочку стал посещать элегантный мужчина, представился следователем Николая Макаровича. Ходил, по её словам, «как нанятый, как окаянный». Как-то раз спросил годовалого Сашу: «Я увижу папу, что ему передать?» Тот ответил: «Ёлки-палки!»
В то лето подгребли всё окружение Жукова. Конвейерными допросами, побоями, пытками из учёных и писателей выбивали показания друг на друга, устраивали мучительные очные ставки.
Когда читаешь свидетельства выживших, волосы встают дыбом, и рука не поднимается переписывать инквизиторские ужасы допросов. Вот когда оцениваешь силу донского казака Олейникова, который продержался восемнадцать суток. Но и подтвердив своё участие в шпионской группе и вербовку Жукова, он продолжал отказываться от других обвинений. Только 10 сентября, через пятьдесят дней, подписал всё. Лишь на вопрос о Маршаке сказал, что они в ссоре и не общаются. Странным образом о Самуиле Яковлевиче его больше не спрашивали.
Японский сюжет не кажется мне таким уж нелепым в жизни Олейникова. За казачьей внешностью Макара Свирепого я вижу порой бесстрастного самурая, который шёл к своей смерти избранным путём, как велит ему его кодекс...
В ноябре элегантный следователь Слепнёв велел Ларисе принести для Николая Макаровича тёплые вещи. Рарочка много часов стояла с тюком зимней одежды на углу Литейного и Невы. Ветер с реки высекал слёзы, которые тут же леденели. Стемнело. «И я подумала: из окон НКВД видно меня. Сейчас он указывает на меня Николаю и говорит: «Вот видишь, она стоит и ещё будет стоять», – и вымогает у него признания».

Олейников был расстрелян вместе с Жуковым в числе пятидесяти «японских шпионов» в один день – 24 ноября 1937 года. Всего в тот день в Ленинграде расстреляли 719 человек.

Воспоминания Ларисы Олейниковой не датированы. Не исключено, что в день, когда она умирала от холода на набережной, всё уже было кончено.
Двадцать лет, в ссылке и после неё, Лариса Александровна добивалась хоть какого-то ответа о судьбе мужа. 5 июля 1957 года (!) военная прокуратура сообщила, что дело Николая «Макарьевича» «направлено для окончательного разрешения в Главную военную коллегию Верховного суда СССР». Ещё через два месяца Военный трибунал Воронежского военного округа известил её «о смерти Олейникова Николая Макаровича 5 мая 1942 года от возвратного тифа», а также о его полной реабилитации.


Бунин в «Окаянных днях» писал про абсурдных «конных матросах», которых встретил в Крыму. Таким матросом-всадником был Макар Свирепый, с поразительной уверенностью направляющий (как в одном из комиксов) своего коня, подкованного спасательными кругами, по бурному морю, в самую пучину страстей. Его загадка – это загадка уникального типа «раннесоветского человека», о котором размышляет писатель и критик Олег Юрьев (предлагающий самые, по-моему, интересные версии становления Олейникова-поэта и разбалансировки Олейникова-человека). «Раннесоветский человек» находился «на лезвии бритвы между старым миром и новым, старой и новой культурой… Бритва резала ему пятки, а он танцевал на лезвии, пока мог. Но приходилось или меняться вместе со всем обществом, или погибать».
С Олейниковым произошло и то и другое.
Нам перепали немногие стихи, стишки и стишата, а также разноречивые документы, по которым, как по картам таро, остаётся гадать, какая из масок, кто из двойников и симулякров был настоящим Николаем Макаровичем Олейниковым.
Стремясь понять его, надо быть готовым к тому, что, когда мы вроде бы уже близки к разгадке, Макар Свирепый или изменился до неузнаваемости, или канул невесть куда, оставив по себе условную могилу на Левашовском кладбище.


Автор благодарит литературоведа А. Герасимову за помощь в подготовке материала.

Похожие публикации

  • Другая форма наивности
    Другая форма наивности
    Этот рассказ о гении. Он долго был с нами, среди нас, мимо нас, но многие даже имени его не слышали. Имя его – Олег Николаевич Каравайчук. Если вы слышите это имя впервые, не поленитесь, зайдите в ютуб и прослушайте хотя бы его вальс княжон. Послушаете и возвращайтесь
  • Пазлы века
    Пазлы века
    Писатель и тайный сотрудник спецслужб с выправкой английского лорда, но не Сомерсет Моэм. Он был как две капли воды похож на другого писателя – Владимира Набокова, своего отца
  • Тонкий толстый человек
    Тонкий толстый человек
    Многочисленные розыгрыши, которыми кроме своих киноролей славен Евгений Моргунов, шли не только от его желания повеселиться. Шутя, он восстанавливал мировое равновесие