Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Путешествие к охотникам на креветок

Путешествие к охотникам на креветок

Нашей дружбе было двенадцать лет. Он стал моим крёстным, когда мне исполнилось тридцать три года. И теперь, по прошествии шестнадцати лет со дня его смерти, я поминаю его в своих молитвах каждое утро. Арифметика наших отношений продолжает череду неведомых формул. И знак равенства ещё не поставлен.

Всё это нужно прожить. Просто прожить. Потому что писать трудно.
И вовсе не потому, что приходится говорить в прошедшем времени, не потому, что сам он этого никогда не прочтёт. Наша дружба была слишком яркой, слишком духовной и светлой, да к тому же пришлась на самую лучшую пору человеческого бытия – на нашу юность. И в ней, в этой дружбе, было больше чувств и эмоций, нежели слов. И именно поэтому о ней трудно сказать словами. Но я попробую. Только лишь потому, что отчётливо чувствую: он стоит где-то рядом, быть может, склонился прямо за моей спиной, как и двадцать лет назад, когда писали свои первые заметки в газету.
Именно в газете и началась наша дружба с Тёмой.

Мы пришли в «Советскую Россию» сразу же после института. Оба закончили факультет журналистики. Только он учился в МГИМО, а я в МГУ. Мы были новенькие и потому старались держаться вместе. Кроме того, мы оба были «латинами»: Тёма проходил стажировку в Перу, а я на Кубе, свободно болтали по-испански и
уже тогда, в закрытую советскую эпоху, знали различия между «севиче» и «мохито». Это тоже сближало. Наконец, наши отцы были известными советскими писателями. И это, последнее обстоятельство создавало для нас обоих дополнительные трудности.

Как выяснилось в самое ближайшее время, и он, и я меньше всего хотели прослыть «папенькиными сынками».
Работа в газете пахла типографской краской на руках и круто заваренным чаем «со слоном», она напоминала о себе грохотом линотипов и теплотой свежей свинцовой строки. Нас, молодых, почти каждую неделю отправляли в «подвал» дежурить по номеру.

Подвалом называлась типография, где набирались и печатались партийные и комсомольские газеты, а дежурством по номеру – ловля ошибок, внесение корректуры, смена заголовков и сотня других маленьких и больших газетных дел. Тёма, в отличие от меня, достаточно быстро освоился с понятиями цицеро, пунктов, кеглей и полос.

Всего через месяц, несмотря на то что был корреспондентом отдела международной жизни и даже в типографию спускался в светлой рубашке с галстуком, он уже знал по именам всех наших наборщиц в синих халатах и всех наших верстальщиков в замасленных робах. Только потом я понял, насколько это было важно – знать их по именам: любая твоя просьба выполнялась ровно в два раза быстрее.

Рулили всей этой работой ответственный секретарь Александр Фёдорович Яковенко и его заместитель Володя Смирнов. К десяти часам вечера, когда очередной номер газеты подписывался в печать, «рулевые» краснели лицом и отпускали нас восвояси.

Это были замечательные вечера. Мы шли к метро неосвещённой улицей «Правды», пиная ботинками пирамидки пакетов из-под молока, мечтая, споря, смеясь. Чего-чего, а поржать и подшутить друг над другом мы любили всегда. Однажды, в состоянии лёгкого подпития, мы пошли купаться нагишом в пруду возле Белого дома.

Этот пруд был глубиной не более полуметра, и потому, при виде редких ночных прохожих, нам приходилось прятать свои белые задницы под покровом Горбатого мостика. В другой раз Тёма решил спрятаться в моей квартире. И действительно спрятался. Настолько удачно, что мы нашли его только под утро. Наш Тёмик мирно посапывал на… шкафу. Как он туда забрался, никто, включая самого Тёму, объяснить так и не смог.

Но наш коронный номер, насколько я знаю, не смог повторить никто. Для его исполнения было нужно несколько кружек пива и чуточку куража. Вот, собственно, и всё, что было нужно, дабы пописать в бензобак автомобиля. Этот трюк с кодовым названием «сходить на брудершафт» мы проделывали не однажды. Но особой виртуозности и синхронности действий добились лишь на Патриарших прудах в Москве и на Курфюрстендамм в Западном Берлине.

v ofice.jpg

Мы потом ещё долго вспоминали Западный Берлин, куда по делам «Совершенно секретно» приехали в начале девяностых. А всё потому, что вначале я въехал на арендованном «Фольксвагене» в какую-то бетонную тумбу на окраине Потсдама, а потом этот самый «Фольксваген» у нас просто украли. И мы, как два дурака, стояли посреди Курфюрстендамм с пустыми чемоданами в руках, которые только что купили в супермаркете KDW.

Всё, впрочем, прояснилось всего через час, когда Тёма позвонил из гостиницы в местную полицию с сообщением об угоне, а ему ответили, что машину никто не угонял, её просто увезли куда надо за неправильную парковку и нам придётся уплатить штраф в 300 марок. У нас таких денег, конечно же, не было, но, если бы и были, мы бы ни за что не стали их платить немецким властям. И тогда у Тёмы возник «гениальный» план: дать гаишникам взятку. Эта взятка лежала у него в сумке – будильник «Слава».

Вы бы видели лица полицейских, когда Тёма, для приличия поплакавший про то, что мы бедные туристы (которые могут себе позволить арендовать «Фольксваген»), вручил дежурному части картонную коробку со специфическим звуком работающего часового механизма. «Вас ист дас?» – заорал испуганный полицейский. «Дас ист вотч», – ничуть не смутившись, ответил Тёма.

Из дальнейшей реплики немчуры мы поняли, что он готов прямо сейчас указать место парковки нашей малютки и не оформлять штраф, лишь бы мы забрали побыстрей эту грёбаную коробку и шли куда подальше. Так мы и сделали. И только потом, когда нашли машину возле Бранденбургских ворот, наконец-то поняли, что полицай принял наш «чистосердечный» подарок за русскую бомбу.

На радостях, что остались при своих марках, мы заехали в настоящий немецкий кабак и заказали там такое количество водки «Горбачёв», баварского пива «Лёвенбрау» и гигантских свиных ножек «айсбайн», что через два часа уже совершенно уверенно пытались расплатиться за это жуткое чревоугодие советскими рублями и, конечно же, «сходили на брудершафт»… А штраф нам немцы всё же прислали. Прямо в Москву. На 327 марок. И ни пфеннигом меньше.

Но всё это случится с нами гораздо позже. А пока мы работали в газете. Получали зарплату 120 рублей и были счастливы. Просто потому, что начинается взрослая настоящая жизнь, всё впереди и нет таких преград, которые нам не по силам одолеть.

Эта идея родилась у меня в голове совершенно спонтанно, как раз тогда, когда проезжал в туннеле под площадью Маяковского в Москве. Нам надо отправиться в путешествие! Написать письмо от редакции на ВАЗ, попросить у них машину и - в путешествие.

Куда? Да какая разница куда! Хоть в Африку. Тем же вечером позвонил Артёму и всё ему рассказал. Прошло ещё, наверное, больше недели, прежде чем идея оформилась окончательно. Близилось сорокалетие Победы в Великой Отечественной войне. Именно этому событию и посвящалась наша экспедиция по старой Смоленской дороге: от Москвы до Бреста. Прямо как в той песне военных корреспондентов.

Сказать, что Тёма уважал военных журналистов, – значит ничего ни сказать о его отношении к людям этой профессии. Он их просто боготворил. Старик Хэм, Константин Симонов, Илья Эренбург – для него это были не просто имена с книжных полок. Это были символы настоящих мужчин, романтиков и писателей. И именно таким мужчиной, романтиком и писателем, хотел стать сам Артём.

Одна беда: тогда он не мог стать военным корреспондентом. Война хоть и была, но война спрятанная. Про неё не разрешалось писать. Это была война в Афганистане.
Ну не про эту, так про ту. Думаю, это был для него решающий аргумент в пользу нашего путешествия.

Письмо за подписью тогдашнего главного редактора «Советской России» Михаила Фёдоровича Ненашева, конечно же, сыграло свою роль. «АвтоВАЗ» согласился выдать нам автомобиль «Нива» сроком на один-два месяца для проведения экспедиции «По старой Смоленской дороге».

Смысл экспедиции заключался в том, что мы проедем по исторической дороге от Москвы до Бреста, чтобы рассказать о том, что стало со страной и её людьми за сорок лет, прошедших со дня окончания Второй мировой войны. Уже за несколько недель до старта мы начали встречаться с бывшими военными корреспондентами Великой Отечественной и отмечать на карте те места, которые они нам советовали посетить: Вязьма, Руза, Смоленск, Могилёв – десятки других городов, городков и поселков.

Накануне отъезда неожиданная встреча с Булатом Окуджавой. На наш вопрос о старой Смоленской дороге зло отвечает: «Про сталинские лагеря лучше пишите!»
О той экспедиции, которая началась в марте, мы потом много и часто вспоминали. И, честно говоря, там было о чём вспомнить. О том хотя бы, как Тёма пропал в белорусских лесах. У него там был какой-то знакомый председатель известного на всю республику колхоза.

Сейчас я не помню причины, но Тёма рванул к нему на поезде, а меня оставил с машиной в Смоленске. На прощание сказал, что вернётся через два дня. Но через два дня не вернулся. Я сидел в мастерской нашего фотокорреспондента Володи Ковалёва и через каждый час отвечал на звонки Тёминой мамы, Галины Михайловны.

Сначала приходилось врать, что Тёма вышел, что Тёма отъехал. Потом, когда она уже перестала верить во все мои отговорки, пришлось сказать правду. На следующий день вечером я пошёл в милицию и сообщил о пропаже корреспондента «Советской России».

Предупредил: если появится какая-то информация, первым делом перезвоните в наш смоленский корпункт.
С того часа я уже общался не только с Галиной Михайловной, но ещё и с дежурной частью местного ГУВД. Из ГУВД звонили чаще. То нашли какого-то мужика с протезом вместо ноги, то старичка, то пьяную тётку. Стоило большого труда объяснять им, что наш корреспондент мужского пола, молодой и никогда не носил протезов. Однако каждый звонок из дежурной части со словами: «Мы тут нашли одного…» – заставлял меня тянуться к стакану с «успокоительным».

Тёма объявился лишь на следующий день – весёлый и довольный. Спасибо Володе Ковалёву, который бросился нас разнимать, а то бы эти две бессонные ночи закончились банальной дракой.

На следующий день мы уехали из города. И чуть было не взорвались на арендованной «Ниве»: одна из канистр с бензином оказалась бракованной и за несколько часов пути от Смоленска до Могилёва двадцать литров горючего просочилось в салон автомобиля. А мы сидели, шлёпали ботинками по этому самому бензину, посмеивались да покуривали. И когда наконец сообразили, откуда идёт этот мерзкий запах, чуть не наделали в джинсы.

Однако, слава богу, вернулись мы из той экспедиции живыми- здоровыми. Возмужавшими, повидавшими, дружными.
От той поездки осталось несколько больших публикаций в газете да ещё мои дневниковые записи, которые я вёл от Москвы до Вязьмы. Возможно, что-то осталось и в дневниках Артёма. Ведь он тоже вёл тогда дневник.

Эти дневниковые записи не претендуют на отдельное журналистское или литературное произведение, а всего лишь дают возможность увидеть то, что мы видели и что, по известным причинам, не могло появиться на страницах партийной газеты.

Эти записи – отражение наших мыслей, нашего взгляда на то, что замечали вокруг, да и на нас самих – молодых, тогда ещё беззаботных репортёров. Вот некоторые отрывки из этого дневника, который так и назывался – «По старой Смоленской дороге».

Город Руза – маленький, холмистый и провинциальный – встретил нас солнцем, капелью и криками мартовских кошек. В общем, всё как обычно в подобных Рузе маленьких городках: почта, где вечерами собирается местная молодёжь с магнитофонами наперевес; аптека; церковь, используемая под складские помещения; улицы с дурными названиями, как то: Микрорайон или Кооперативная; скучающие менты; пивной бар, закрытый на обслуживание неких таинственных пайщиков; старушки с авоськами; пьяные мужики; бездомные низкорослые собачки; ресторан с шумными официантками; некрасивые девушки парочками; далёкая песня проигрывателя; хмарь да гарь; печаль да уныние.

Мы в семье старейших учительниц Рузы сестёр Томилиных. Дом в запустении. На веранде – ржавая пила и такой же ржавый топор. У поленницы – разбросанные дрова, во дворе – мусор и грязь, не убираемые, как видно, уже несколько лет. В горнице тоже грязно. Стол завален немытой посудой, корками чёрствого хлеба и обрывками газет. Под столом – таз с водой, непонятно, для каких целей сюда принесённый. Кроме двух комодов, кровати, стола и дивана ещё маленький книжный шкаф да радио на стене. Валентина Сергеевна болеет. У неё сломаны обе ноги. Сестра её, Мария Сергеевна, после смерти сына не встаёт с кровати. Первой сестре – восемьдесят лет, второй – семьдесят девять. В комнате Марии Сергеевны – стул с вырезанным сиденьем, под ним – ведро. Это и есть туалет. К спинке кровати привязана верёвка, чтобы легче подниматься и садиться в кровати. Артём подарил ей календарик. Зажала его в руке цепко, а рука дрожит. Кажется, будто Мария Сергеевна мелко-мелко обмахивается веером. Старшая сестра показывает старые, дореволюционные фотографии, рассказывает о тех, кто на них изображён. Она и живёт-то там, в этих пожелтевших снимках.

Храброво. Решились на эксперимент. Пустят ли в дом незнакомого человека с улицы? Первый дом в деревне – управляющего. Он уже спал. Разбудили. Вышел на крыльцо коренастый мужик, протянул для пожатия кисть без пальцев, как потом выяснилось – повреждённую осколком мины. На руке, чуть ниже плеча, наколка: «Не забуду мать родную». Стандартная, надо сказать, наколочка. Пускать не стал: приехали дети в гости. Однако посоветовал попроситься на ночлег в соседних домах, может, там помогут. Но нас и в соседние дома не пустили. У кого что: кто-то болеет, у кого муж в больнице, а пускать на ночлег двух молодых ребят как-то неловко. В последнем доме нам посоветовали обратиться к бригадиру, мол, он-то точно поможет. Бригадир крутил в клубе детективное кино на простыне, приспособленной под экран. В зале – девять человек. На первом ряду парни зыбают папиросками, сбоку хохочет малышня, а на последнем – он и она – интимничают. Досмотрели кино до конца и пошли домой вместе с бригадиром по имени Коля. Дома Колина жена Антонина что-то вычисляла на счётах. Представились. На любые её вопросы Коля отвечает «молчи!» или «не разговаривай!». Антонина тем временем приготовила нехитрый ужин: яичницу с солониной, хлеб, розовое сало и парное молоко. Сами они молодые специалисты с Брянщины. Приехали сюда по своей воле. Квартирка плохонькая, но все приметы городской жизни имеются: телевизор, стенка, итальянская музыка из магнитофона. Уложили нас спать, сказали: «Мы рано встаём, так что ключи бросьте в почтовый ящик». Мы лежали и думали: какие хорошие ребята, а какие они, интересно, на самом деле?
А на следующий день за нами пришла милиция. Во главе с бригадиром Колей. Проверка документов. Короче, сдал нас Коля.
К счастью, документы у нас были в порядке, да к тому же на них было указано, что мы представляем печатный орган ЦК КПСС. Когда Коля всё это осознал, ему, кажется, стало совсем дурно. Потому что Коля начал вдруг похрюкивать. Похрюкивать и объяснять, что он облучённый, что он инвалид и у него не хватает одного лёгкого, задирал при этом рубаху и показывал хирургические швы. Потом предлагал выпить водки. Но пить водку мы с ним отказались и уехали восвояси.

Пошли вместе с Тёмой на интервью со слепым участником войны. А он ничего не помнит. Всё забыл. Лежит на одном матрасе, вшивом и грязном, накрытый с головой таким же грязным одеялом. На соседней койке из-под одеяла торчат три головы: мальчика, девчонки и какой-то пропитой бабы. На полу окурки, чёрствые корки и блевотина. Страшно, как на войне.

В Гжатске у брата Гагарина. Рассказывает нам, как дрался с американцами – сорок на сорок человек. Дело было в Берлине, в сорок пятом. Наши носили с собой ножи и пистолеты системы «Вальтер», а ещё – «лимонку» в кармане. Дрались из-за баб – немок и русских. Рассказывал, как сидел в подвале особого отдела. Всё это он рассказывал нам увлечённо, страстно, а когда разговор касался его брата космонавта Юрия, быстро переводил разговор на другую тему. Как мы потом решили, у него, видимо, был комплекс брата великого человека. А потому, быть может, на Юрия, даже мёртвого, он в обиде.

В ресторане познакомились с двумя девушками. Одна Оля, а вторая Света. Живут в Гагарине. Всю свою жизнь. Говорят, что все мужики алконавты, а не космонавты. В том числе и Олин отец. В городе не с кем поговорить, некуда пойти, даже любить некого. Оля и Света время от времени приезжают в Москву, чтобы покататься на лифте. Даже лифта нет в городе Гагарине.

С утра в Вязьме солнце. Выглянули в окно, а вместо ворон на ветках деревьев сидят мужики и пилят ветки тополей.

В Вяземском соборе прескверная роспись. Художник, бездарь или пьяница, нарисовал сцены райской и адской жизни такими яркими красками, что создаётся впечатление, будто смотришь какой-то дурной мультфильм.

Вечером вместе с Тёмой поехали на вокзал выпить пива. Пива нет, купили вина венгерского. Пошёл на телеграф, звонить в Москву. Пока набирал номер, Артём куда-то уехал. Вышел на вокзальную площадь – идёт с какой-то женщиной. Подошёл и я.
– Подвезите, – говорит женщина, – к нам в село, хорошо заплатим.
– Далеко до него?
– Кто ж его знает? Может, три километра, а может, и пять.
– А может, и тридцать?
– Да ну что вы!
– Понимаете, у нас бензин на нуле.
– Да мы заплатим.
– Не в этом дело. Дело в том, что у нас талонов нет. И лампочка горит. Видите?
– У нас вещи тяжёлые. Такси нет. Может, всё-таки подвезёте?
– Ну, бог с вами.
– Вон туда, сынок, подруливай!
К тому месту, где притормозила машина, подбежали курчавый парень и сухая, как трость, женщина. Открыли им багажник: загружайтесь, мол. Парень и женщина-трость покидали туда пять мешков и рюкзак, машина тут же присела.
– Юрка, – сказала первая женщина, та, что постарше, – ты давай беги в деревню. И ты, Зоя, тоже.
Тут Зоя причитать принялась:
– Подвинься, я умещусь, я влезу. Ребята, помогите!
Хоть и тесно было в нашем транспорте, но Зоя действительно поместилась. Тронулись с ветерком.
– Вы, тётеньки, цыганки? – спросил Тёма.
– Цыганки, сынок, – ответила старшая.
– А звать как?
– Маша меня зовут.
– Давно в этих краях?
– Деды наши тут лежат.
– Маша, а муж ваш где?
– Муж умер недавно.
– А в Москву зачем ездили? – спросил я.
– За продуктами, сынок. Здесь ведь ничего нет. Ни мяса, ни колбасы.
– А молодые цыганки красивые? – опять спросил Тёма.
– Очень красивые есть. Но они все в Москве.
– А поёте вы, Маша?
– Раньше пела, теперь уже не пою.
– И дети есть у вас?
– Пятеро.
– Я слышал, цыгане волю любят, гордые они люди. Верно ли?
– Верно, сынок, всё верно. Нет для цыган ничего милее воли.
Голос у Маши низкий, с приятным мягким тембром. Она худощава, стройна. На вид ей лет сорок пять.
Незаметно, за разговорами, добрались наконец до места. Притормозили возле большого дома и помогли выгрузить мешки с провиантом.
– Эй, ромалэ! – крикнула Маша и постучала в окно.
Сейчас же из дома выскочила молодая девушка и прокричала что-то на своём языке. Занесли вещи в дом. Маша вынула откуда-то из юбки шесть рублей и протянула Артёму.
– Спасибо вам, сынки дорогие!
– Нет-нет, Маша, что вы! Денег мы не возьмём. Мы так, из интереса вас подвезли.
– Возьмите-возьмите!
– Нет, Маша, вы лучше погадайте нам.
Она согласно кивнула головой, вышла в соседнюю комнату и включила свет. Тут же с кровати вскочили две девчушки и, натянув одинаковые платьица, бросились к матери. Вылез из-под одеяла смуглый и кучерявый, как негр, мальчишка лет пятнадцати. Маша и Зоя, не прекращая что-то громко говорить по-цыгански, принялись накрывать на стол. Вскоре здесь появилась колбаса, огурцы, консервы, рыба и две бутылки водки. «Негритёнок», назвавшийся Петей, притащил гранёные стопочки.
Сели за стол: Маша, Зоя, девчонки-близнецы Лада и Женя, Петя, старшая дочь Роза и мы с Артёмом. Тут и Юрка со станции прибежал. Пили за цыган, за их вольную жизнь, и Маша рассказывала о своей жизни.
Машу выдали замуж в шестнадцать лет. Тогда цыгане ещё кочевали. Весело было. Поставят повозки табором, костры зажгут. На одной стороне табора пляшут и поют, а с другой стороны – плачут. Большой был табор. Мужа своего Маша ничуть не любила, но очень быстро привыкла к нему, начала рожать ему детей. Муж её был на пятнадцать лет старше Маши, на войне воевал. Вот теперь он умер, и осталась Маша одна с такой оравой.
– Дети, – говорит Маша, – теперь всё меньше родителей слушают. Дочка из школы приходит и просит, чтобы я туда больше не приходила. Говорит, ты некрасиво одета. Сын тоже так говорит, стесняется меня. Поди пойми их.
Спрашиваю Розу: если бы она вдруг полюбила какого-нибудь парня и он предложит ей уехать из дома, согласилась бы?
– Согласилась бы, – отвечает, – в ночной рубашке бы убежала, если бы полюбила.
– А ты забирай её! – смеётся Юрка.
Юрка умеет пахать, траву косить, за скотиной ухаживать, на лошади скакать. Он за старшего в доме.
– А в Бога верите, Маша? – спрашивает Артём.
– Верю, конечно.
И в самом деле, в той комнате, где спят дети, устроен небольшой алтарь, а в нём картонные и деревянные иконки и мадонна Рафаэля – репродукция из «Огонька».
– Погадайте, Маша, – говорит Тёма.
Дети смеются. Они не верят и не умеют гадать.
– Будет у тебя в жизни всё хорошо. От судьбы не беги. И от той, с которой сейчас, – не уйдёшь. Вместе с ней будешь. В работе будет тебе удача, умрёшь в почёте. Родителей перерастёшь, знатнее их будешь, но платьем их никогда не прикрывайся. Будут у тебя и неудачи, но и они пройдут…
Подарили мы цыганкам на прощание календарики «Советской России», поцеловались и уехали восвояси. А вернулись в гостиницу – словно всё это было во сне: цыгане, гадание, репродукция из «Огонька».

В декабре восемьдесят пятого у меня родился сын Ваня. В тот день, вернее в ту ночь, когда это случилось, друг мой Тёмка, конечно же, был рядом. Сначала мы сидели у наших приятелей Богомоловых и с интервалом в пятнадцать минут названивали в роддом на Шаболовке. А ближе к полуночи, когда дежурная просто отрубила телефон, взяли такси и поехали в больницу. Все двери были давно закрыты, и тогда мы принялись дубасить по ним кулаками до тех пор, пока за дверью наконец послышались шаркающие шаги, зазвенела связка ключей, послышался скрежет открываемого замка и в дверном проеме появилось заспанное лицо-груша дежурной старухи.

Она, конечно, имела полное моральное право послать нас куда подальше в полпервого ночи, однако, выслушав нашу единственную просьбу и заметив в Тёмкиной руке яркий «червонец», буркнула «щас». Через несколько минут она вернулась и тем же недовольным тоном бросила сквозь дверной проём: «Мальчик».

Помню, как мы сначала валялись в снегу, а потом поехали в Безбожный переулок, где жили Тёмкины родители, потому что в этот поздний час только там можно было найти бутылку Ballantines. Виски хранился в баре Генриха Аверьяновича, но Тёма безошибочно находил все тайники с ключами, а после нескольких стаканов выпитого ловко разбавлял остаток чайной заваркой. Но в ту ночь он, по-моему, совсем осмелел и стащил у отца целую бутылку.

Половину этой бутылки мы выпили посреди чугунных труб и лохмотьев пакли в машине «Мосводоканал», а вторую – в квартире актрисы Марины Яковлевой – единственной из наших знакомых, которая согласилась предоставить жилплощадь под вечеринку для счастливого молодого отца и его, не менее счастливого друга.

Через год, а может быть, даже позже Тёма рассказал мне свою самую сокровенную тайну. В детстве, когда он жил с родителями в Америке, его познакомили с девочкой по имени Вероника. Впрочем, тогда ему больше понравилась Вероникина сестра Ира. И вот недавно, совершенно случайно, он вновь встретился с Вероникой.

«Короче, старик, я влюбился», – сказал мне Артём. Мы сидели на балконе и смотрели на закат. «Так какие проблемы? Давай, женись! Давно пора». «Не могу, – ответил Тёма, – во-первых, она об этом ещё не знает, а во-вторых, она уже выходит замуж. Но не за меня». И тогда мы решили выкрасть Веронику из-под венца. Придумали стратегический план, в котором мне отводилась роль водителя и охранника, а Тёме, соответственно, рыцаря на белом коне, то есть на жёлтой «копейке».

Однако наш план по каким-то причинам осуществить так и не удалось. Вероника вышла замуж. А Тёма начал страдать. Если он курил одну за одной свои ментоловые сигареты, ходил мрачный, запирался на целый день в квартире в Угловом переулке, значит, страдает. Это я уже выучил. Кругом ходили табуны красивых и умных девчонок. Но ему была нужна только одна. Это я тоже понял почти сразу.

Страдания закончились мгновенно. Как-то раз он позвонил мне домой по телефону и сказал: «Приходи сегодня вечером в гости. Я хочу познакомить тебя с Вероникой». По тому, как Вероника хотела понравиться его друзьям, мы сразу поняли о том, как она его любит. А если прибавить к этому совершенно сногсшибательный стол, который организовала в этот вечер Вероника, то и она нам сразу же понравилась.

Мы стали звать её «Вероничка», или «Никуша», или просто «Ника». Сначала они жили у Никиной сестры на Арбате, потом снимали квартиру в писательском доме возле метро «Аэропорт», жили в гостинице «Украина», а вскоре переселились на улицу Чайковского и таким образом сделались нашими соседями, от дома до дома – только улицу перейти.

S JENOY.JPG
Артем Боровик с женой Вероникой в Альпах. 1990 год.
В период «вольного поселения» Боровички часто бывали в нашем доме возле американского посольства и почти всякий раз оставались у нас ночевать. У них был «свой» набор постельного белья, «свои» тапочки, зубные щетки и полотенца. Время от времени (обычно в день выдачи зарплаты или гонорара) мы устраивали «пир на весь мир».

В такой день мы с Тёмой отправлялись на Центральный рынок, чтобы купить зелени и парной баранины. Покупать это нужно было с раннего утра, потому что мясо было особенно свежим, да порой удавалось ещё купить бараньи яйца, которые Тёма ценил особенно.

После этого мы запирались на кухне и за пару часов готовили огромное блюдо бараньего жаркого, к которому полагались, конечно же, миска зелени, свежие помидоры, лобио, ткемали и хорошее грузинское вино. После пиршества мы обычно шли погулять, а ночью садились за карты или резались в «монополию». Тёма ненавидел проигрывать. И когда с ним это случалось, обижался, словно ребёнок, и уходил спать раньше других.

s detimi.JPG
С сыновьями Максом и Крисом. Кипр. 1999 год.
В один из таких вечеров мы решили поехать в Мексику. Мы с Тёмой бывали там прежде, когда писатель Юлиан Семёнов устраивал неподалёку от города Таско съезд МАДПР – Международной ассоциации детективного и политического романа. А вот девчонки там не бывали. Вот мы и решили их туда свозить. Одна проблема – где взять на поездку денег? Денег-то у нас не было.

Примерно через неделю выход был найден. Мы позвонили в Мехико нашему приятелю, бывшему тореадору, а ныне мексиканскому писателю Рафаэлю Рамиресу Эредиа и нагло сообщили, что готовы прочесть курс лекций в национальном университете Мехико на тему перестройки в советских средствах массовой информации.

Ответ пришёл неожиданно быстро. Филологический факультет от имени своего декана приглашал нас прочесть лекции в марте и по окончании курса заплатить деньги. Мы были счастливы. Мечта идиотов сбылась.

А то, что мы полные идиоты, стало ясно уже в аэропорту города Мехико, куда мы припёрлись за девять тысяч вёрст с чемоданами, сувенирами и жёнами. Встречавший нас в аэропорту мексиканский писатель, бывший тореадор Рафаэль Рамирес Эредиа простодушно сообщил, что в Мексике Semana Santa, а по-нашему Пасха, все студенты и преподаватели на каникулах и лекции попросту отменяются.

Видимо, в тот момент у нас были такие кислые физиономии, что мексиканский писатель решил нас наконец пожалеть и добавил: «Однако университет оплатил вам проживание в гостинце на пять дней, а я договорился со своей приятельницей, губернатором штата Тласкала, о том, что вы напишете о ней статью в свою газету. И поживёте у неё неделю бесплатно. Напишете?» Стоит ли говорить о том, что мы с радостью согласились на всё?

Уже в гостинице, в тот час, когда на Мехико медленно опускался багровый закат, Вероничка вдруг спросила: «Мальчики, а у вас есть хотя бы план этих лекций?» Мы с Тёмой переглянулись и заржали, как молодые жеребцы. «Ну, тогда нам с этой Semana Santa просто здорово повезло», – сказала она.

То ли оттого, что мы были молоды и безрассудны, то ли потому, что все жизненные преграды таковыми нам просто и не казались, судьба (или провидение?) вместо того, чтобы испытывать нас на прочность, дарила нам сплошные сюрпризы. Оглядываюсь на те дни и просто восхищаюсь: господи, у нас всё и всегда получалось именно так, как мы хотели.

Губернаторша маленького горного штата Тласкала оказалась замечательной тёткой, хотя, скажу по секрету, мы её так ни разу и не увидели. Зато получили шикарный «кадиллак» с водителем Хорхе, два двухместных номера в красивом отеле у подножия водопада и открытый счёт в ресторане.

Днём мы осматривали руины древних пирамид и величественные дворцы индейцев майя, а вечером – на кафедральную площадь, где расположился бродячий цирк с дрессированными крокодилами, женщиной-змеёй и десятками старых аттракционов. «Вот будет смеху, если мы навернёмся с этой карусели, – шутил Тёма. – Самая весёлая смерть. На карусели! Все газеты об этом напишут».

А однажды Хорхе повёл нас на петушиные бои. У него самого была небольшая ферма бойцовых петухов, которых он заказывал по сто пятьдесят долларов за штуку в Калифорнии. И ещё – деревянная коробочка со стальными шпорами, кожаными ремешками, верёвками и точилом.

Само собой разумеется, мы болели за Хорхиного петуха – здорового краснопёрого красавца со злыми глазами и выщипанным задом. И наш, конечно же, выиграл. Хотя самого его спасти не удалось. Через пять минут жестокой схватки, когда по маленькой арене разлетались разноцветные перья, а на земле появились первые брызги крови, оба бойца с перерезанными глотками сидели друг против друга и медленно умирали.

Побеждённым считался тот, кто раньше уронит голову. Петух Хорхе умер вторым. И поэтому стал чемпионом.
Поминки по красавцу устроили в ресторане нашего отеля. Вместе с Хорхе пришёл отставной тореро, который довольно быстро набрался текилы, а потом задирал рубашку и показывал шрамы от бычьих рогов.

 «Хорхе, а что ты сделаешь с красавцем?» – неожиданно спросил Тёма. «Хочешь спросить, не сделаю ли я из него суп? – переспросил Хорхе и добавил: – Нет, я сделаю из него чучело и поставлю у себя дома. Видишь ли, бойцовых петухов не хоронят, а уж тем более не готовят из них похлёбку».

 Весь оставшийся вечер Тёма всё больше молчал, задумчиво покуривая свои ментоловые сигаретки. Только через несколько дней он признался мне, что думал тогда про геройскую смерть красавца. И представлял собственную.

 А потом был семичасовой переезд на автобусе «Серебряная звезда», переполненном индейцами, кормящими матерями, курами и «сальсой», доносившейся из магнитофона обкуренного «чикано»; двухместный номер на четверых; сеньор Карлос Норьега в окружении «племянников» – телохранителей; живые устрицы, утопающие в соке лайма; бездонная ночь Тихого океана, украшенная сотнями лампочек охотников на креветок; прокажённые на кафедральной площади Таско; могила Троцкого, на которой вместо цветов растут кактусы, и самолёт «Аэрофлота», который уносил нас из страны непрочитанных лекций.

Странное дело, но из всех наших путешествий с Тёмкой я вспоминаю не новогоднюю ночь в Тбилиси вместе с Зурабом Церетели, не кабачок с цыганами в Марбелье и даже не праздник Сан-Фермин в легендарной Памплоне.

Я вспоминаю охотников на креветок – маленькие лодочки с гирляндами лампочек на борту, словно плывёт по чёрному океану хоровод рождественских ёлок.

Мы смотрели на них вдвоём, кажется, всю ночь напролёт. Под ногами – влажный песок побережья, в руке – бутылка терпкого чилийского вина, в глазах – отражение огоньков.

Иногда мы говорили о чём-то, но тут же наш разговор таял, как набежавшая на берег волна. Да и о чём говорить, когда ты молод, океанский ветер в лицо и впереди целая жизнь…
Придёт время, и мы обязательно встретимся.

 И мне хочется, чтобы мы встретились именно здесь.

Автор: Дмитрий Лиханов

фото: ВИКТОР ГОРЯЧЕВ; ЛИЧНЫЙ АРХИВ В. БОРОВИК-ХИЛЬЧЕВСКОЙ

Похожие публикации

  • Другая форма наивности
    Другая форма наивности
    Этот рассказ о гении. Он долго был с нами, среди нас, мимо нас, но многие даже имени его не слышали. Имя его – Олег Николаевич Каравайчук. Если вы слышите это имя впервые, не поленитесь, зайдите в ютуб и прослушайте хотя бы его вальс княжон. Послушаете и возвращайтесь
  • Тонкий толстый человек
    Тонкий толстый человек
    Многочисленные розыгрыши, которыми кроме своих киноролей славен Евгений Моргунов, шли не только от его желания повеселиться. Шутя, он восстанавливал мировое равновесие
  • Белый генерал
    Белый генерал
    В тридцать с небольшим Михаил Скобелев стал настоящим национальным героем сразу в двух странах. Почему не боявшегося пуль и снарядов смельчака сразил злой умысел политиков?