Радио "Стори FM"

Автор: Дмитрий Быков

Роман Касев, он же Мозжухин, он же Ромен Гари, он же Эмиль Ажар. Великий мистификатор. Единственный, кто ухитрился престижную Гонкуровскую премию, которая дважды не даётся, получить дважды. Всю жизнь только тем и занимался, что менял маски с виртуозностью жонглёра. Кем он был на самом деле – этот мистер Х?

Для меня интересней всего было ощущение, что чего-то в нём не было. Я давно пытаюсь это понять: биография – триумфальная. Единственный дважды лауреат Гонкуровской премии – самый известный, кажется, факт его биографии. Французский Хемингуэй, как давно прозвали его биографы. Три десятка исключительно успешных книг, главным образом романов. Слава, деньги, карьера и всё что хочешь. И самоубийство из-за страха перед старостью — настигшего его, впрочем, позже, чем Хемингуэя: у того была плохая наследственность. Историю этого загадочного самоубийства поведал Лимонов в рассказе «Замок» – о том, как престарелый французский классик влюбился в Елену Щапову, тогда ещё не де Карли, и как увидел в ней нечто светоносное, а когда не смог удовлетворить это нечто светоносное, застрелился. Впрочем, Ромен Гари до известной степени предсказал такой конец – в романе «Дальше ваш билет недействителен», где герою в старости начинают попадаться женщины со все более широким и глубоким влагалищем... а это просто у него стал меньше. Простите за прозу, но что ж делать, Гари целый роман написал.

И при всём том, при всех своих десятках романов, потрясающей биографии и эффектной точке в финале, при всех его женщинах, триумфах, военной и дипломатической карьере, притом, что писал он зачастую лучше, тоньше Хемингуэя, однообразного, понтистого, при этом страшно неровного, как-то так вышло, что Хемингуэй великий писатель, а Гари – нет. Я люблю Гари и даже, пожалуй, перечитываю его чаще прочих французов, но отчего-то по одной странице Хемингуэя мне понятно, что здесь я имею дело с величием, приятно оно мне или не слишком. А по одной странице Гари я вижу очень талантливого человека, и только. Иногда он пытается прыгнуть выше головы, но получается редко.

Мне кажется, что на его примере легче всего проследить, почему Россия в конце концов так и не вписывается в этот новый век, по крайней мере пока. Гари ведь русский. Наполовину, правда, еврей, как многие русские писатели. Почему-то именно этот синтез в литературе особенно плодотворен: видимо, русская половина отвечает за содержание, а еврейская за форму.

Его биография довольно известна, и главный интерес, думается мне, не в ней. Родился в 1914 году. Легенда о том, что отец Гари — великий русский актёр Иван Мозжухин, по-моему, выдумана им самим и ни на чем не основана. Мозжухин (1889 — 1939), чьи «гипнотические белые глаза» (Катаев) так поразили в своё время зрителя, был ярчайшей звездой русского кино, и нетрудно представить, сколь лестно было числить его родителем, — но пресловутое внешнее сходство весьма незначительно. И уж как-нибудь мать Гари Нина Овчинская нашла бы возможность познакомить мальчика с русским гением, умиравшим во Франции в одиночестве и безвестности. 

Был у Овчинской вполне реальный муж, Арье-Лейб Касев. От него-то она и родила 8 мая 1914 года своего единственного сына Романа, в Вильнюсе, на улице Большая Погулянка, 18. Там теперь мемориальная доска, я её видел, порадовался. Хотя Гари периодически распускал слух, что родился в Москве, а иногда — что в Курске. Будь его воля, он бы, кажется, и дату рождения своего переврал, потому что, по русской примете, кто в мае родился, тот будет всю жизнь маяться. Остерегайтесь безопасного секса в августе, подумайте о детях. В предсмертном письме Гари открытым текстом написал: «Можно сказать, что во всём виновата депрессия, но тогда имейте в виду, что она у меня с того времени, как я вырос, и что именно ей я обязан всеми своими книгами».

Отца он, кстати, признал. Только после войны, когда узнал, что тот – оставив семью и создав новую – умер в очереди в газовую камеру, не дойдя до неё, от остановки сердца. Как-то ему стало об этом известно, нашлись общие знакомые, передали. И тогда он бросил легенду о Мозжухине и стал считать себя сыном виленского еврея. Зная Гари – с его чуткостью к страданию, с его признанием единственной правды именно за страданием, — могу понять эту корректировку. А впрочем, он сам так мифологизировал собственную жизнь, отразившись в 32 зеркалах своих романов, изданных под разными именами, что правды, к вящей его загробной радости, никто теперь не узнает.

Тем не менее депрессия всю жизнь у него действительно была, и причина её мне, кажется, понятна. Если формулировать совсем уж грубо и прямо – он всю жизнь пытался стать (не казаться, а стать!) тем, чем от природы не был. А великая литература получается именно из расковыривания своих язв – а не из попытки нарисовать на собственном теле другие, лишь бы скрыть настоящие. Если ты родился хорошим еврейским сыном, любящим мать и боящимся внешнего мира, сделай из этого честную прозу, и будет великая литература. Научись быть тем, кто ты есть, и будь этим кем-то с предельным мужеством, со всей отвагой, на какую способен. Как Кафка, не побоявшийся быть вечно запуганным изгоем, которому весь мир представляется гигантской судебной канцелярией. Если бы он попытался писать книги от имени здорового и храброго человека – не исключено, что эти книги были бы превосходны, поскольку литературный талант у него был гигантский и стилизоваться он умел. 

Но литературный талант – полдела. Используем живописную метафору: талант – это краски, а кисточка должна быть своя. Кисточкой этой должна быть собственная больная, изуродованная комплексами личность. Вот у Хемингуэя хватало мужества писать принципиально не-мачистские вещи, глубоко трагические. О мужчине без члена («Фиеста»), о добровольце, которому не за что воевать («По ком звонит колокол»), о художнике, который разучился контактировать с людьми («Острова в океане») – почему у него и получилась гениальная метафора старика, который ловил рыбу, а выловил скелет рыбы. Велик этот старик? Велик, потому что штука не в том, поймал ли ты рыбу, а в том, кем ты стал в процессе. А так-то все наши усилия тщетны, и гигантский рыбий остов останется наилучшим символом этой тщеты. Что до Гари, он всю жизнь героически, отважно, талантливо пытался быть не собой — и потому львиная доля его текстов представляет собою великолепно раскрашенные муляжи. 

Странно, как мало у него сочинений о себе, как он бежит автобиографизма, прячась за знаменитые свои псевдонимы, выдумывая не только повествователя, но и автора; в самом деле, чем-чем, а однообразием его не попрекнёшь. И сюжеты, и приёмы, и голос — всё разное, на разном материале, весьма пёстром, африканском, американском, английском; но на звание подлинно великих могут претендовать один роман и один рассказ, самые знаменитые из всего написанного им. Это автобиографический роман о себе и матери «Обещание на рассвете» и притча «Старая история» – о еврее, который в Латинской Америке прячет и подкармливает сбежавшего туда эсэсовца. Потому что «он обещал мне, что не тронет меня в следующий раз».

Мало на свете более точных рассказов о психологии жертвы. И если б Гари — отважный, мужественный Гари, военный летчик, кавалер ордена Почётного легиона, любимец красавиц, — имел мужество писать о себе, как Касев, проза его вся была бы такова, как эта притча. И был бы у Франции свой полновесный Хемингуэй. Он и так, конечно, есть. И лучшие его вещи – «Вся жизнь впереди», например, или «Воздушные змеи» – останутся навсегда. Но всякий раз читателя будет настигать лёгкая досада — как будто ему вместо живой картинки показали фокус; подлинный Гари опять ускользнул и проделывал этот трюк до самого 2 декабря 1980 года.

sujet.JPG

Гари оставил потрясающую книгу о матери – там всё правда, такого не выдумаешь. Всякий раз по возвращении из лицея его ждал на тарелке бифштекс, и всякий раз он пытался отдать матери половину этого бифштекса, и никогда ему это не удавалось, и он с отвращением к себе принужден был съедать всё, а мать его уверяла, что не любит мяса, что мясо ей вредно, — он всё равно увидел однажды, как она тайком подъедает отрезанный им хрящик. Но ему ведь и до того всё было понятно. Она кем только не работала в эмиграции, чтобы дать ему образование, — и он считал долгом учиться лучше всех, и учился, и получил в Сорбонне сразу два диплома: юридический и филологический. Во всех очерках о Гари цитируется фраза из «Обещания на рассвете» — «Мой сын будет писателем, знаменитым, как д'Аннунцио, кавалером Почётного легиона, дипломатом и настоящим денди, одетым по-лондонски». Разумеется, русская актриса, воспитанная на «Онегине», не забыла строку «Как денди лондонский одет». Всё это сбылось. Правда, безграничное это материнское тщеславие уже в детстве стоило Гари душевного равновесия: мать постоянно подвергала испытаниям его сыновнюю преданность. 

Однажды в лицее одноклассник будущего Гари, тогда ещё Кацева, сказал, что его мать шлюха. Гари был совсем ещё маленький. Пришёл домой и рассказал это матери. Он даже толком не знал, что такое шлюха (потом этот эпизод перекочует в «Жизнь впереди»). Мать надавала ему оплеух за то, что он не сумел защитить её честь. С тех пор он кидался на любого, кто не то что посмел задеть его мать хоть словом, а не так посмотрел на неё или недостаточно почтительно отозвался. А она ещё и подогревала в нём это постоянное желание мстить за себя, рассказывая, как её не любят соседи или лавочники. И если б она его не сдерживала, он колотил бы и соседей, и лавочников. Она мечтала видеть его не только дипломатом, но и офицером, и он поступил после Сорбонны в лётную школу, но тут случился облом.

Дело в том, что уж по крайней мере в одном Гари был стопроцентно искренен: он ненавидел всякого рода расизм и расовую нетерпимость, и за это тоже поплатился, связавшись впоследствии с женщиной, буквально на этом помешанной. В одном интервью он ответил на вопрос «Что вам ненавистнее всего на свете?»: «Правду сказать, выбор большой... но с серьёзным отрывом лидируют расизм и скупость». После летной школы ему не присвоили офицерского звания – всего-навсего капральское. Потому что офицером мог стать лишь природный француз, уроженец belle France, а он был русский уроженец, бежавший в Ниццу через Варшаву. Чтобы не огорчать мать, он ей наврал – звания не дали, потому что соблазнил жену инструктора. Разумеется, ей приятней было думать, что сын настолько созрел – сама мысль, что он остаётся изгоем из-за происхождения, была бы невыносима.

В это время она уже тяжело больна, у неё диабет, постоянные обмороки, каждый из которых может перейти в кому. После сорокового она не вылезает из больниц. Гари записывается в эскадрилью, но Франция сначала проигрывает все сражения подряд, а потом капитулирует в Виши. Тут, в общем, отдельная и сложная тема — всё-таки у Петена ведь были свои резоны, и сводились они не к желанию сделать Францию фашистской. Он нацию хотел спасти, но о спасении нации у него было неправильное представление – количественное, что ли. Он искренне полагал, что, чем больше французов останется в живых – чёрт с ними, с евреями, пожертвуем, – тем будет лучше для страны. А получается так, что лучше для страны потерять треть дееспособного мужского населения, как получилось с Россией, но спасти честь. Тогда и будет нация. А всё остальное — не спасение, а гниение заживо. 

Францию спас де Голль, немедленно после вишистского сговора бежавший в Англию. Это отдельная детективная история, вот про что кино снимать: премьер Рейно намерен воевать, несмотря ни на что. Он назначает де Голля помощником военного министра. Де Голль 15 июня 1940 года летит в Лондон к Черчиллю: надо поддержать Рейно, капитулянты его валят! Договорились о чисто теоретической поддержке (а что можно сделать из Англии?) – де Голль возвращается в Бордо, где заседает эвакуированное правительство, глядь, а Рейно вынудили подать в отставку. И Петен, как бы спасая Францию, подписывает безоговорочную капитуляцию. А де Голль, не желая участвовать в национальном позоре, улетает обратно в Лондон и там объявляет о создании движения «Свободная Франция», призывая под свои знамена (с лотарингским крестом – средневековой французской эмблемой) всех, кому дорога честь родины. Он-то понимает: держава, пошедшая на компромисс с Гитлером, уцелеть может и даже население своё сохранит, но великой уже не будет никогда.

Кстати, о коллаборационизме: вот чего у Гари не было сроду, так это высокомерного презрения к тем, «кто остался», к тем, кто жил и работал при немцах – если, понятное дело, это не было связано с прямой работой НА немцев. А те, кто продолжал «выполнять свои обязанности», вызывают у него подчас даже и симпатию. В «Воздушных змеях» – самом, наверное, милом и человечном своём романе – вывел он такого Марселена Дюпра, владельца харчевни «Прелестный уголок»: этот работает при немцах, потому что последним бастионом Франции в его глазах остаётся кулинария. И демонстративным существованием этой французской кулинарии он бросает вызов омерзительным бошам, как называли тут пруссаков с 1871 года. Но сам Гари не допускал и мысли о том, чтобы остаться в предавшей себя Франции. Он всё время пытается бежать и всё время неудачно.

Обо всём этом мы знаем с его слов, а фантазия у него, как мы успели убедиться, была буйная. Один раз он с двумя другими лётчиками собрался было угнать самолёт и лететь в Англию, но тут его позвали к телефону, он побежал в штаб – это звонила, конечно, мать, охраняющая его сверхъестественной своей любовью, – а друзья в это время взлетели и тут же рухнули из-за неисправности. «А я уцелел – потому что пуповина моя не была перерезана», писал Гари, хотя вся эта история и отдаёт литературщиной; но чего не бывает! Потом он умудрился всё-таки, перелетев Средиземное море, сбежать в Африку, поскольку статус французских колоний был толком не определён, и де Голль как раз ратовал за то, чтобы превратить их в оплот Сопротивления. Но никаких боевых действий в Алжире не велось, англо-американский десант там высадился только 8 ноября 1942 года, а Гари бежал туда в сорок первом. Он вернулся и понял, что надо ориентироваться на Англию; и в начале сорок второго оказался там, в распоряжении де Голля. Летал сначала над Европой (Англия, Норвегия), потом, когда начались боевые действия в Северной Африке, над Конго. 

Не везло ему катастрофически, почти как другому знаменитому пишущему летчику Экзюпери, который, говорят, и пилотом был так себе, да и трудно уже летать – пусть не на истребителе, пусть на разведчике – в 44 года. Гари было легче, но самолёты у него либо ломались, либо падали, а он всё выходил сухим из воды – такова была сила хранившей его материнской любви. Так ему казалось. Он постоянно получал от матери письма, не меньше трёхсот – в каждом была уверенность, что он сражается геройски. Письма эти не дали ему ни разу как следует испугаться – он верил, что останется невредим, ведь мать ждёт! Один раз он попал в настоящий переплёт – пилота ранило, и он ослеп; пришлось сажать самолёт по командам штурмана – и слепой пилот посадил машину! А Гари всё это время отстреливался от вражеских истребителей. В общем, свой орден Почётного легиона он заработал, хотя главные воздушные бои Второй мировой шли, конечно, не над Конго. Но это ли важно?

Тогда же он начал придумывать свой первый роман – «Европейское воспитание», о сопротивлении, только польском. Книгу он издал ещё в Англии, благодаря помощи Муры Будберг, той самой железной женщины из книги Берберовой. Эта Будберг, последняя любовь Горького, русская душою, хотя к тому времени давно уже жена Уэллса, – оценила сочинение молоденького эмигранта: он ведь для неё был родной, русский. Книга ей понравилась, она нашла издателя, похлопотала – дебютировать по-английски вообще здорово, весь мир прочтёт. Идея псевдонима возникла сразу – он и писал всю жизнь как бы в маске, и регулярно эти маски менял. «Гари», как объяснял он сам, из романса «Гори, гори, моя звезда»: всю жизнь питал страсть к романсам, обожал Вертинского и похоронить себя завещал под «Лилового негра», в чём некоторые увидели сардоническую насмешку над собой и жизнью. 

«Гори» — глагол «гореть» в повелительном наклонении, и этому императиву он всю жизнь оставался верен: темперамент, страсть, саморастрата! Он каким-то образом умудрился в Конго по местным обычаям оформить брак с местной девушкой, шестнадцатилетней, а потом оказалось, что она больна проказой, и её забрали в лепрозорий. Его освидетельствовали – здоровёхонек, но душа его была ранена навеки. Такие глаза были у этой конголезки! Опять всё веет литературщиной, и опять ничего не докажешь. Потому что в его биографии самые литературные вещи оказываются вдруг безусловно достоверными: триста писем, которые он получил от матери, были отправлены посмертно. Она их писала по нескольку в день и отдавала соседке, чтобы мальчик спокойно воевал. И он получал их, и воевал спокойно. Можно ли такое выдумать? Трудно.

Послевоенная его биография уже хорошо документирована и вполне триумфальна: он стал любимцем де Голля, из его рук получил медаль «За сопротивление», пошёл по дипломатической части: во Франции во второй половине сороковых участие в Сопротивлении было лучшей рекомендацией. Он побывал представителем Франции при ООН (о чём под псевдонимом Фоско Синибальди написал ядовитый роман «Человек с голубем» – под своим именем он не отважился высмеивать людей, с которыми долго проработал); работал французским консулом в Латинской Америке, потом – в порядке повышения – в Калифорнии… Вскоре после войны он женился на светской женщине Лесли Бланч, редактрисе международного «Вога», пережившей мужа почти на тридцать лет – она умерла сравнительно недавно, в 2007 году, прожив 103 года. Она была старше Гари десятью годами – когда они поженились в сорок пятом, ей уже было за сорок, но она была по-прежнему прелестна. Брак оказался недолог (разумеется, фрейдисты писали, что Гари подсознательно искал в каждой женщине мать, почему и выбрал жену старше себя, но Гари справедливо ненавидел фрейдистов: «Обычное самодовольное всезнайство»). 

Ежегодно – ну, почти ежегодно, ибо в иной год отделывался парой хороших рассказов или несколькими эссе, – он выпускал по роману; Гонкуровскую премию ему принесли «Корни неба», первый в Европе экологический роман о необходимости беречь чистоту Африки – не только в «зелёном», но и в моральном смысле. Это самая большая, но, думается, не лучшая его книга. «Обещание на рассвете» вышло только в 1960 году, на пике его формы: видимо, он был обязан этим взлётом романом с Джин Сиберг. Все помнят её главным образом по роли подруги Бельмондо в классическом фильме Годара «На последнем дыхании». Правда, там она коротко, по-феминистски подстрижена, нет ещё фирменного «конского хвоста», с которым она стала законодательницей мод в шестидесятые.

Тут фрейдистам ничего не обломится – разве они решатся предположить, что в 45 лет Гари стал искать дочь. Они познакомились в той самой Калифорнии, где он служил консулом, а она снималась в кино в роли Жанны д’Арк, в фильме Отто Преминджера «Святая Иоанна». Было ей 20 лет – родилась в тридцать восьмом, когда он уже окончил Сорбонну; «Трудно с женщиной, которая младше тебя на несколько веков», – сетовал он впоследствии. 24 года разницы, и каких года! Видимо, эта разница его и останавливала, потому что после первого знакомства в 1958 году он никаких попыток жениться ещё не предпринимал: так, разговаривали часами. Она была умная, с детства увлекалась чтением. 

После провала «Святой Иоанны» тот же самый Преминджер замыслил любой ценой раскрутить звезду и повез её во Францию – сниматься в юношеской мелодраме «Здравствуй, грусть» по повести Саган. Прелесть Сиберг и слава Саган были таковы, что картина имела шумный успех, а сама Сиберг захотела остаться во Франции. Она вышла замуж за молодого преуспевающего адвоката, снялась у Годара, стала звездой первой величины – тут-то они и увиделись с вернувшимся в Париж Гари. После чего довольно быстро приняли решение не расставаться.

«Во мне слились несколько героев. Эти Гари плохо уживаются друг с другом. Дело закончится плачевно...» 

Ромен Гари


К сожалению, он не написал о второй жене столь же честной книги, как о матери (хотя «Обещание на рассвете», мне кажется, могло быть и откровенней, и сентиментальней, и в каком-то смысле мощней: он не Хемингуэй, со вкусом обстоит лучше, до главного часто не договаривается — американцы ребята простые, рубят как есть). А там было о чём написать: говорил же он в разных местах – в интервью, в письмах – об удивительном сочетании ума и наивности в ней. Наивна она была сверх меры, да, она была типичная левая интеллектуалка, которая во всё это поверила с чистотой начитанного ребёнка. Во что в «это»? В левый радикализм шестидесятых, в антибуржуазность, в студенческую революцию (во Франции этим пахло отчётливей, а потому она там и осела; Гари стал частью намеченной ею программы офранцуживания). Дошло дело до дружбы с лидерами «Чёрных пантер», и этого антирасист Гари уже не выдержал. Он написал «Белую собаку» (1969).

Это не самый известный, да и не самый глубокий из его романов, но как памфлет – он выше всяких похвал. Я даже думаю, что это мой любимый роман Гари, да. Наверное, я злой. Но дело в том, что про любовь к матери можно написать сильнее, так мне кажется, а вот про ненависть к публичной благотворительности и левачеству – нет. «Кинозвезда, пусть даже самая искренняя, самоотверженная и кристально честная, которая вдруг начинает заниматься всяческими язвами общества… она всё равно остаётся кинозвездой. Вас окружает слишком много рекламы и фотографов, чтобы толпа могла увидеть в ваших действиях нечто большее, чем поиск рекламы и очередную позу для снимка. Или нужно завязать с кино и работать незаметно, наравне со всеми, но тогда никто из твоего теперешнего окружения о тебе и не вспомнит, потому что им нужна именно кинозвезда». Это главный герой, Ромен Гари, говорит главной героине, Джин Сиберг. Он сохранил им имена – ход весьма экстравагантный для вечно прячущегося человека. Но уж тут его, видно, достало до печёнок. Что до фабулы, она проста: есть белая собака, бросающаяся на чёрных. Её переучили, передрессировали, поменяли, по сути, саму её биологическую природу. И она стала бросаться на белых. Не знаю, помнил ли Гари русскую поговорку «Чёрного кобеля не отмоешь добела», но если не помнил, тем больше чести.

Это не просто самая честная книга о леваках. Это гениальный памфлет о лестных идентификациях, о том, как человек цепляется к благому делу, к общему месту, к помощи обездоленным, – не ради них, а ради себя. Главное же – что это роман пророческий. Там описана бунтующая молодёжь, которая жжёт дома (правда, не автомобили). Жжёт поначалу свои – потому что леваки же, – но потом и чужие. Главная мысль этого романа выражена в последней главе: «Всё-таки грустно, когда евреи начинают мечтать о еврейском гестапо, а негры — о негритянском ку-клукс-клане». «По крови я из меньшинств» – вот самое точное самоопределение Гари; и я даже думаю, что если б он действительно был маргиналом, которым его иногда называли... но ведь у маргинала свои комплексы, своё подполье. Можно, конечно, совмещать нонконформизм и душевное здоровье – но тогда, как бы сказать, несколько поступаешься художественным результатом. Гари так и не договорил прямо того, что в 1957 году с предельной ясностью сформулировал Окуджава, тоже разочаровавшийся в равно тоталитарных левых, правых, красных и белых: «Настоящих людей очень мало, на планету – совсем ерунда, на Россию – одна моя мама, только что она может одна?».

Весь Гари – об этом. Но прямо не сказал – то ли слишком жалел себя, то ли людей. Единственной альтернативой собакам виделись ему кошки, он их любил.

А Джин Сиберг покончила с собой в 1979 году, наглотавшись барбитуратов, 41 года от роду. Но Гари специально предупреждал в предсмертной записке, чтобы его собственное самоубийство не связывали с её гибелью: «Джин Сиберг ни при чём. Клуб разбитых сердец находится по другому адресу».

Здесь мы подходим к главному сюжету его поздних лет — к таинственному превращению в Эмиля Ажара. Случай тонкий, куда более сложный, чем псевдоним: Гари не писал под псевдонимом, он действительно становился Ажаром на время сочинения этих сардонических книг. В некотором смысле это и была попытка дописаться до последней правды, которую приличный человек Ромен Гари не мог сказать вслух ни себе, ни людям. Когда-то Синявский стал Терцем, чтобы написать то, чего добропорядочный советский филолог, умеренный либерал, написать не мог. Это некая тяжёлая операция над собой, конкретный случай раздвоения личности. О Гари к началу семидесятых говорили со скукой: исписался, звёзд не хватает... 

Даже «Собака» не вызвала восторга: в истории Франции наступила тогда явная пауза растерянности. Великое кино закончилось, новая волна выдохлась, Голль ушёл в отставку, студенческие волнения улеглись. В семидесятые во Франции почти не было великих романов и великого кино. Наступило относительно серое время Помпиду, Жискар д'Эстена, Миттерана – людей хороших, но уже, конечно, не того ранга. И тогда Гари взорвал эту ситуацию – по крайней мере свою личную: он начал новую жизнь, начав под псевдонимом «Эмиль Ажар» сочинять романы, достаточно безумные, чтобы их заметили.

Первым был «Голубчик» – история о молодом человеке, который дружит с питоном и постепенно с ним самоотождествляется; его напечатали, слегка пошумели и забыли. Рукопись была специально отправлена из Бразилии. На Гари никто не подумал, да чего там – в голову никому не пришло. Тогда он написал ажаровский вариант «Завещания на рассвете» – «Вся жизнь впереди», роман о маленьком арабе, которого растит и выхаживает бывшая проститутка Роза. Финал там почти хичкоковский, помните «Психо»? Он там лежит возле мёртвой Розы, каждый день поливая её духами, чтобы не так пахло, и гримируя, чтобы не так заметно было разложение. Как-то во все эти ужасы плохо веришь, но роман вообще гротескный, острый, ядовитый, весь от имени этого маленького араба, с прелестными сентенциями вроде «Ему четыре года, а он всё ещё радуется жизни». Названьице тоже сардоническое: какая жизнь впереди у ребёнка, который потерял то единственное, что было вокруг человеческого, то, ради чего только и стоило жить? 

Эмиль Ажар нарисовался окружающим в облике сердитого молодого человека, страшно талантливого, и слухи, которые наводнили литературный Париж, зафиксированы самим Гари в посмертно опубликованном эссе «Жизнь и смерть Эмиля Ажара»: «Вскоре я узнал из газет, что Эмиль Ажар – это не кто иной, как Хамиль-Раджа, ливанский террорист. Что он подпольный хирург, делающий нелегальные аборты, молодой уголовник, а то и сам Мишель Курно собственной персоной. Что книга – плод «коллективного» творчества. Я говорил с одной женщиной, у которой была любовная связь с Ажаром. По её словам, он великолепен в постели. Надеюсь, я не слишком её разочаровал».

kabinet.jpg
Ромен Гари в своем кабинете

Он вынужден был потом – надо же кому-то вручать Гонкуровскую премию за «Жизнь впереди», да и вообще всегда удобней издателю, когда пиаришь конкретного автора, – выдать за Ажара своего племянника, Поля Павловича. Племянник согласился принимать лавры, но от премии отказался: жест красивый. Зато он не возражал, когда Гари от его имени издал «Псевдо» — последний роман Ажара, в котором в образе омерзительного дядюшки был выведен сам Гари. После этого слухи о том, что Гари как-то причастен к сочинениям Ажара, затухли окончательно. Нельзя же так ненавидеть себя, как он в этом романе! Между тем была женщина, которая поняла всё. Её звали Лор Буле, она работала в «Пари матч» и обнаружила в романах Ажара несколько прямых цитат из ранних книг Гари. Скажем, фразу «Я очень легко привязываюсь» из «Обещания на рассвете» или зонтик Розы, похищенный из «Публичной раздевалки». Гари, конечно, убедил её, что «писатель моего ранга не может не влиять на молодых». Но её точный анализ, красивая и умная аналитическая голова его впечатлили. Он даже влюбился. «Я очень легко привязываюсь»,— издевательски комментировал он в упомянутом эссе.

Что касается причин самоубийства, то они достаточно очевидны: Гари ненавидел старость и боялся её. В одном своём рассказе 1971 года, использованном потом в «Страхах царя Соломона», он описывал самого большого оптимиста, какого встречал: старика-испанца, который в свои 96 ежемесячно ходит к гадалке, дабы узнать своё будущее. «Какое будущее могу я ему предсказать?!» – сетует она. «Сказали бы, что не видите ничего», – честно советует автор.

Так вот, в старости он не видел ни-че-го. И твёрдо решил до неё не доживать. Кстати говоря, успех Ажара перестал его радовать: он убедился лишь в том, что критика принципиально ничего не читает, что славу автору делают главным образом внетекстовые обстоятельства, что время литературы как таковой стремительно заканчивается. Он никогда и не полагал, что литература помогает с чем-то справиться: «Не преодолеть, а избавиться», сказано в «Белой собаке». Великая литература, написанная с последней честностью, — наверное, может преодолеть. Потому что есть вещи, от которых избавиться нельзя. Но преодолеть, описать, выбросить из себя – можно. Тут, вероятно, был предел его писательских способностей: проза может дать почти любую компенсацию, писатель умолкает или гибнет, когда эта компенсация вдруг прекращается. (В случае Хемингуэя помешала вполне реальная болезнь – последствия нескольких катастроф и злоупотребление обезболивающими, плюс наследственная мания преследования). Гари – которому переносить трагедию жизни помогала сначала материнская любовь, потом женская, потом слава, а потом сам процесс письма, – почувствовал, что ничем из этого он больше не может насладиться вполне. Гений мог бы, наверное, выпрыгнуть из этой коллизии. Но талант – огромный талант, может быть, первый среди соотечественников-современников,– из неё красиво уходит.

2 декабря 1980 года он надел красную купальную шапочку, чтобы не забрызгать комнату мозгами, и выстрелил себе в рот.

После его смерти всплыла правда об Ажаре. Началась волна посмертной славы, которая медленно перешла в нормальную литературную канонизацию. Во Франции его сегодня читают, правда, не больше, чем, допустим, Мопассана или Флобера, меньше, чем Бегбедера или переводных американцев, – но чтут. Зато в России, думаю, он обязан стать культовым.

И не только потому, что был русским, а потому что меньшинствам здесь особенно худо; и ещё потому, что каждый пытается быть не собой; и потому, наконец, что изначальную идентификацию мы утратили, а новой не обрели.

И потому он, может, и не самый большой, но самый нужный сегодня писатель из всего того, чем щедро кормит нас европейская словесность.

фото: ROGER-VIOLLET/EAST NEWS; RDA/VOSTOCK PHOTO: LEGION-MEDIA

Похожие публикации

  • Фиделиада
    Фиделиада
    Фидель Кастро, каким мы его не знаем
  • Тургенев
    Тургенев
    Режиссёр Сергей Соловьёв на примере Ивана Тургенева рассказывает, почему настоящий художник, даже влюбившись безответно, будет счастлив
  • Юрий Башмет
    Юрий Башмет
    У художника Ренуара была следующая жизненная философия. «Я, − говорил он про себя, − как пробка в воде». Имел в виду: несёт по течению – и пусть несёт, прибило к берегу − значит, так надо, потому что, куда нужно, обязательно и так вынесет. Вот и Башмет всё время повторяет: все его удачи в жизни дело случая. Всё складывалось само собой. Но что-то же помогало ему рано или поздно оказываться в выигрыше. Так что же помогло?
Merkel.jpg

redmond.gif


blum.png