Радио "Стори FM"
Лисенок и черепаха

Лисенок и черепаха

Автор: Максим Кантор

От беспросветного отчаяния, когда многие не хотят мириться с несправедливостью, случаются революции, но когда лишь один человек в покорной толпе не принимает порядок вещей и хочет разобраться – получается философия. Антиутопия пишется на полях философии, это своего рода сравнительный анализ реальности и утопических чертежей

А откроешь глаза, где окажешься ты,

Человек из разрушенной сказки?

Воплощение чьей-то убогой мечты,

Мир как есть. Полный лжи. И без маски.

Это строки Александра Зиновьева из его первой книги «Зияющие высоты», книги, которая соединяет много жанров, но первым в списке стоит «антиутопия».

Уже само словосочетание «Зияющие высоты» символизирует крах надежды: мечтали о «сияющих высотах коммунизма», но высоты провалились и кратеры зияют чёрным неизбывным ужасом. Оруэлловский «1984» и «Зияющие высоты» Зиновьева действовали одинаково: каждое слово в книгах продиктовано безверием и отчаянием, и, когда автор смеётся над дикостью бытия, смех не веселит; это истерический смех обречённого.

«Зияющие высоты» – книга о том, как абсурд стал реальностью, и даже человеческое достоинство, последнее, что осталось, и оно в свою очередь тоже абсурдно. Утопию победил реализм, но это реализм сумасшедшего дома. Проект коммунизма был некогда прекрасен и манил, но обернулся кошмаром «Зияющих высот». Так ведь и Оруэлл, находившийся в юности под обаянием социалистических и даже коммунистических доктрин, поглядел на коммунизм вблизи, когда был в троцкистских интербригадах Испанской войны, и уже под впечатлением от ханжества идеологии писал «1984».

Реальность дурна, но проект будущего дурён не менее.

Дело не в том, что утопия дурна и проекты лживы. Автор антиутопии не обличает мечтателей, он лишь констатирует, что реальность всегда сильнее проекта – значит, реальность была не понята; значит, реальность следует изучать.

Когда Революционный Военный Комитет провозгласил поворот к вооружённому восстанию в царской России, когда революционеры мечтали о светлом завтра общего равенства, они не хотели ни лагерей, ни власти госбезопасности, ни «чёрных воронков» по ночам. Никто не знал, что именно получится в результате революции. Теория была шаткой, всё знали из вторых и третьих рук. Кто-то читал переводы из Маркса, кто-то слушал пропагандистов, читавших Ткачёва, кто-то находился под влиянием тех, кто однажды видел Кропоткина, – в целом, теория отсутствовала, представление о будущем было смутным. Верили, что общественным законом должна стать справедливость – именно социальная справедливость, равенство трудящихся, а не нужды абстрактного государственного аппарата. Государство должно формировать законы исходя из нужд трудящихся – что же здесь ненормального, почему эта мечта невыполнима? Пусть будут Советы, пусть будут комитеты бедноты, пусть люди сами решают свою судьбу. Есть безусловная ценность каждой – любой – человеческой жизни, и эта ценность должна лежать в основе законодательства. Люди – это не средство для государственных целей; напротив, государство – это средство для защиты человеческих прав. И появились декреты, такие прекрасные, что пролетарский поэт Маяковский предвидел в будущем восторг благодарных граждан:

И тогда у читающих Ленинские веления

(…)выступят слёзы, выведенные из употребления,

и кровь волненьем ударит в виски.

Хлеб – голодным! Землю – крестьянам! Мир – народам! Что может быть лучше? С такими лозунгами выходили на площади якобинцы во Франции, луддиты в Англии, эсеры и большевики в России, докеры из профсоюза «Солидарность», матросы в Кронштадте, рабочие в Новочеркасске, диссиденты на площади Маяковского в Москве. И, разумеется, они не просили у власти ничего, кроме соблюдения этих элементарных требований. Им всем объясняли – с разной степенью вежливости, но доходчиво, – что у государства есть основания не согласиться с требованиями.

Нам привычно кривиться при слове «утопия», но разве быть справедливым – это утопия, а не норма поведения? Если справедливость – это утопия, то скажите, что тогда реальность? И если реальность – это неизбывное угнетение человека человеком, то зачем такая реальность нужна? Тогда неправедный мир надо взорвать – и строить на пепелище новый мир. Худо не то, что революционеры хотели несбыточного (что уж такого крамольного в желании справедливости?), скверно то, что природа того, что они собрались менять, была ими изучена недостаточно.

Из кирпичей разрушенного барака можно построить только ещё один барак, а вот собора возвести из этих кирпичей нельзя. Можно разобрать барак тоталитаризма на составные части, но сами эти компоненты социальной структуры: неграмотность, иерархия, плохая земля, зависимость от сырьевой экономики и т.п. – останутся неизменными. Владыкой мира станет труд – план дивный, но что делать с тем фактом, что продукт труда уже не нужен? Стало быть, и человек труда не нужен – а как же декрет? И вот шахтёры оказываются без работы, потому что нефть вытеснила уголь, а луддиты идут громить станки и машины, потому что индустриализм оставил их без работы. Барак-то сломан, хочется построить собор из кирпичей барака, но для собора требуются иные кирпичи и другие камни. И, вероятнее всего, требуются другие строители. Так общество последовательно возводит барак за бараком, люди переставляют кирпичи и так и эдак, но постройка получается всё хуже и хуже, и всякий новый барак оказывается ещё темнее предыдущего. И всякий барак становится хуже предыдущего по той элементарной причине, что ещё один виток надежд завершился пшиком. Сколько этих бесплодных строек знает история!

А ведь можно было предвидеть, восклицает автор антиутопии. Можно было догадаться, что принуждение к иллюзии завтрашней свободы не отменяет сегодняшнего рабства.

В годы Советской власти в журнале «Крокодил» была такая карикатура: на спине черепахи сидит лисёнок, в руке у него палочка с привязанной морковкой. Морковка висит прямо перед носом у черепахи, и та заинтересованно идёт вперёд, хочет схватить морковку. Подпись гласила: «Мал лисёнок, да умён, хорошо придумал он: морковка болтается, лисёнок катается». Сейчас уже не важно, кого обличала карикатура, вероятно, дядю Сэма и одураченный пролетариат Америки. Важно то, что карикатура относится к любому прожекту любой власти – и все люди охотно идут за морковкой.

Прочитать материал полностью можно в номере Сентябрь 2018

фото: Николай Симоновский; VOSTOCK PHOTO

Похожие публикации

  • Образ и подобие свободы
    Образ и подобие свободы
    Чем объяснить то, что в наш век, когда религией людей стала свобода, изображения человека сделались уродливыми, дисгармоничными и утратили антропоморфные черты?
  • Остров справедливости
    Остров справедливости
    Автор великих утопий Жюль Верн умер в 1905 году – не успев увидеть, как воплощались (противоречиво и трагически) его мечты о республике равных.
  • Ловец, клоун, робинзон
    Ловец, клоун, робинзон
    Утопия - это план изменения жизни к лучшему. Посулить перемены легко, а вот перестроить привычную жизнь - почти нереально. Почему?
Merkel.jpg

redmond.gif


blum.png