Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Весы: Дитя солнца

Весы: Дитя солнца

Большинство родившихся под знаком Весов покладисты и довольны своей жизнью, где бы ни жили и кем бы ни стали. Но есть и те, кто в глубине души твёрдо знает, что достоин гораздо большего, и часто устраивает бунты против общественных устоев. В этом строю почётное место занял всем бунтарям бунтарь Жан Николя Артюр Рембо, один из самых заметных французских поэтов конца XIX века, задумавший показать человечеству свет в конце тоннеля.

ДОСЬЕ

 

Родился 20 октября 1854 года в провинциальном городке Шарлевиле. В 15 лет получил первую премию за поэму на латинском языке, а чуть позже опубликовал в одном из журналов своё первое стихотворение. В 16 лет явил миру «Письма ясновидца», в которых громил мораль, религию, а заодно и всё общество. За четыре последующих года юноша произвёл фурор в Париже как своими непохожими на общепризнанную французскую поэзию стихами, так и своим поведением. В 20 лет бросил литературу и отправился странствовать по свету. Сменил несколько профессий, занимался торговлей, а в 1889 году тяжело заболел, пережил ампутацию ноги и вернулся домой, где и умер, о чём в больничной книге была сделана запись: «10 ноября 1891 года в возрасте 37 лет скончался негоциант Рембо».

Карьера

Весы часто получаются умненькими и уже с юных лет восхищают окружающих своими талантами. Впрочем, родителям Артюра восхищаться было недосуг. Папа Фредерик, темпераментный бургундец, офицер и гуляка, едва второму сыну исполнилось четыре года, решил попытать счастья отдельно от семьи, а мама Мари-Катрин-Витали Кюиф обладала суровым характером, и, чтобы её восхитить, требовалось гораздо большее, нежели необычайно раннее развитие сына.

После ухода мужа упрямая и бережливая мадам Рембо нарядилась в чёрное, сжала губы в тонюсенькую ниточку и закрутила гайки в семье, сажая четырёх детей за малейшую провинность на хлеб и воду. Артюр рос ребёнком прилежным, был первым учеником в классе и с лихостью шагал из класса в класс, иногда перепрыгивая через год, но учиться не любил и уже в восемь лет считал это пустой затеей, записав в тетради: «Чёрт их всех дери и выверни наизнанку! К дьяволу! Я всё равно буду рантье! Ничего хорошего не вижу в просиживании штанов на школьной скамье, чёрт её трижды дери!»

Учителя находили его исключительно способным и не могли нарадоваться на одарённого ученика, а директор коллежа говорил, что «рано или поздно этот мальчик заставит говорить о себе, это будет или гений добра, или гений зла».

Как только несколько стихотворений Артюра напечатали в журналах, впереди зажглась путеводная звезда и всё ярче проступали контуры парижских зданий. Тем более что с мадам Рембо ужиться было, мягко говоря, непросто, городок с обитателями надоел до зубовного скрежета, и очень хотелось на волю. Шестнадцатилетний Артюр послал свои стихи одному из поэтов-парнасцев, плюнувших на всё житейское и с головой ушедших ввысь, в поэзию, к Парнасу. Хотелось, чтобы стихи заметили и напечатали в их рупоре − «Современном Парнасе» − и вообще приняли в свои ряды: «Я люблю всех поэтов, всех парнасцев, потому что поэт – это парнасец, влюблённый в идеальную красоту. Через два года, через год, может быть, я буду в Париже. Я буду парнасцем. Я клянусь, Дорогой Учитель, всегда обожать двух богинь: Музу и Свободу».

В это время кипели, клокотали и бурлили то Франко-прусская война, то Коммуна, о которых революционно настроенный Рембо слагал стихи. Он даже было отправился в народную гвардию, пару недель покружил по Парижу, но потом пешком вернулся в родные пенаты и засел за работу, где гневно обличал и уличал Вторую империю с Наполеоном III во главе и всей душой был на стороне перемен. Потом на свет появились «Письма ясновидца». В них пылкий юноша дал понять, что поэт может выйти на новый уровень и стать посредником между человечеством и Вселенной. И именно Вселенная движет поэтом, а он всего лишь инструмент в её руках. Заодно и медиум. И «сын солнца».

«В настоящее время я живу настолько непутёво, насколько возможно. Зачем? Я хочу стать поэтом, и я работаю над тем, чтобы сделать себя ясновидцем: вы этого не поймёте, и я не смогу вам почти ничего объяснить. Нужно достичь неведомого приведением в расстройство всех чувств. Страдания огромны, но нужно быть сильным, родиться поэтом, а я осознал себя поэтом. Это не моя вина. Ошибочно говорить: я думаю. Надо было бы сказать: меня думает. Я есть некто иной. Тем хуже для куска дерева, если он поймёт, что он – скрипка» 

 


Короче говоря, если себя разрушить до основания бессонницей, пьянками и голодом и плюнуть на мораль, то можно достичь просветления. Если подниматься по лестнице, сжигая за собой ступени, то можно добраться туда, где есть «чистая» поэзия.

В ряды тех, кто может стать творцами, «ясновидцами», кому откроется скрытый смысл бытия, Рембо определил лишь нескольких поэтов. Среди них значился Поль Верлен, чьи стихи молодой «ясновидец» находил «прелестными». Верлен воспламенился, пригласил нестандартно мыслящего юношу с необычными стихами в Париж и принял в нём самое горячее участие.

Так случилось, что при жизни Рембо увидел лишь одно издание своих произведений − прозу «Одно лето в аду», написанную им в девятнадцать лет. Поэзия так и не преобразовала человечество, и Рембо, разочаровавшись, оставил в покое перо и чернильницу и, колеся по миру, норовил сбежать куда подальше от цивилизации и от славы, которая уже гналась за ним. Он то пробовал преподавать и работать переводчиком, то устраивался подрядчиком на стройке, то оказывался к армии. В конце концов его забросило в Африку, и он несколько лет прослужил в фирме «Вианне, Барде и Ко», торгующей кожей и кофе, и до тех пор, пока не подвело здоровье, обследовал плохо изученные африканские закоулки, с лёту усваивал местные диалекты и даже написал доклад в Географическое общество.

Характер

Если сами Весы считают, что милее их нет на всём белом свете, то окружающие не всегда так думают. А всё потому, что Весы – люди настроения и умеют быть разными. Артюр с детства отличался независимостью и, выполняя требования железобетонной мадам Рембо, потихоньку наливался холодной яростью. Бедности он не терпел, горожане его бесили, в Боге он постепенно разочаровался, а приключенческие романы манили в неизведанные дали и сулили множество подвигов.
  
«Мой родной город намного превосходит по идиотизму все прочие маленькие провинциальные города». Так что побег из дома для решительно настроенного Артюра стал обычным делом. Мадам Рембо, стиснув зубы, каждый раз возвращала беглеца обратно, вставляла ему по первое число, но немного погодя он опять удирал, стремясь вырваться из душного домашнего мирка.

«Я подыхаю, разлагаюсь в пошлости, скверности, серости. Я дико упрямлюсь в обожании свободной свободы. Я должен был уехать снова, сегодня же, я мог сделать это; я продал бы часы, и да здравствует свобода! И вот я остался! Я остался!» Биографы писали о нём: «Ещё прежде, чем восстать против религии, общества, литературы, он сделал попытку сбросить иго семьи − и только по вине этой женщины».

И все сходились на том, что в конечном итоге мадам Рембо победила, сломав его и превратив в жестокого упрямца и гордеца, так похожего на неё. Париж увидел взлохмаченного паренька с неловкими манерами и в мятой одежде. Для него, протестующего против всего мира, было в порядке вещей громко рыгать за столом, ворчать по любому поводу и время от времени подворовывать у тех, кто пока ещё пускал его в дом. Он лежал на лестницах, греясь на солнце, огрызался всем, кто обращался к нему с вопросами, ночевал на улице, разгуливал перед окнами голяком, ломал вещи и мог без смущения нагадить в комнате тех, кто стал ему несимпатичен.

«В первую же ночь он улёгся спать на чистых простынях одетым, в башмаках, испачканных грязью. На следующее утро он развлёкся тем, что перебил весь фарфор – кувшин для воды, таз и ночную вазу, а затем, имея нужду в деньгах, продал мебель», − вспоминали пострадавшие.


Стихи его признавали пугающими, а самого его − развращённым донельзя, «устрашающим поэтом».

«Это дитя, которое обладает столь мощным и чудовищно извращённым воображением, околдовало и испугало всех присутствующих. Рождается новый гений», − делились впечатлениями очевидцы. Необузданный и самонадеянный гений публично называл творения знакомых поэтов «дерьмом», выкидывал из окон свои завшивленные тряпки на головы прохожих, покуривал гашиш и бросался со столовыми ножами или другими острыми предметами на тех, кто рискнул сделать ему замечание.

Он, большой любитель эпатажа, рассказывал о себе всякие небылицы о якобы обворованных, изнасилованных и убитых им людях, с удовольствием наблюдая, как собеседник подпрыгивает, словно на горячих углях. Или сыпал чего-нибудь собеседнику в пиво, пока тот ненадолго отлучался. Или просил положить руки на стол и полосовал ножом по запястьям. В общем, прилагал все усилия, чтобы его попёрли из всех домов.


«Заносчивый юнец, жестокий и нетерпимый, малолетний нарушитель литературного правопорядка, гений и беспримерный нахал, которому, конечно, ничего не стоило вломиться в чопорный салон Поэзии, напоённый тонкими ароматами из парнасских склянок, натоптать там, высморкаться в занавеску, да что там! − сорвать её к чёртовой матери, распахнуть окно и выпустить на волю стаю обезумевших от внезапного света слов, а потом развернуться и молча уйти» − вот таким видел Артюра Париж. 



Знакомый доктор всё-таки считал, что он не сумасшедший, однако под воздействием алкоголя склонен к садистским выходкам.
Выкинутый из гостиных буян сначала засел в своём углу и затаил злобу. Злобиться он умел ещё с детских времён, когда мадам Рембо доставала его до самых печёнок лицемерием и деспотизмом. Но потом «путник в башмаках, подбитых ветром», как звал его Верлен, решил постранствовать в одиночку и уехал из так и не принявшего его Парижа, обещая всем ещё показать кузькину мать.

«Я покидаю Европу: морской ветер обожжёт мне лёгкие. Гиблые страны забудут меня. Плавать, мять траву, охотиться, особенно курить; пить напитки, крепкие, как кипящий металл. Я вернусь с железными членами, со смуглой кожей, с бешеным взглядом: по моему виду меня сочтут человеком сильной расы. У меня будет золото: я буду празден и груб. Женщины ухаживают за такими свирепыми инвалидами, возвратившимися из южных стран. Я вмешаюсь в политические дела. Буду спасён».

Бог, в которого он по-прежнему не верил, видимо, плохо расслышал его слова, подкинул ему килограммы золота (их Артюр носил зашитыми в поясе), оставил бешеный взгляд и грубость и вернул на родину инвалидом, но ухаживали за ним не преданные красавицы, а сестра, и в политику вмешаться ему так уже и не довелось.

Личное

Весы притягивают к себе магнитом и сами готовы влюбляться без продыху. Но так же быстро и окончательно они теряют интерес к ещё недавно столь вожделенному объекту. Ходили слухи, что в Париж Рембо отправился с некоей мадемуазель, которую в своих стихах он называл античными именами и кому приписывал «фиалковые глаза».

«Он полюбил сразу, уже в ранней юности, с пылом и чистотой ребёнка, но со смелой уверенностью мужчины. Из его «возлюбленных крошек», которых он сопровождал «на музыку» или в другие места, которым посылал страстные письма, есть одна, которая осталась с ним, привязалась к нему, покинула, чтобы не расставаться с ним, семью и домашний очаг, стала «соузником по преисподней», − вспоминал его шарлевильский друг.    



Хотя ухаживания за «крошками» никак не вписывались в режим дня, установленный непреклонной мадам Рембо. Так что вполне вероятно, загадочная мадемуазель существовала только в мечтах и стихах семнадцатилетнего неуклюжего парня. Как и всякому приличному поэту, ему полагалось иметь в анамнезе мучительную неразделённую любовь. Зато этой трагедией юного сердца окружающие потом пытались объяснить презрение к женщинам, переходящее в ненависть, которые Рембо демонстрировал, нисколько не смущаясь.

Если у Весов есть соперники в делах сердечных, то Весы не успокоятся, пока не скинут тех с глобуса. Встать на их пути могут только камикадзе. Весы никогда не пойдут в открытую, но придумают, как извести недоброжелателя хитрым и изящным способом. Одной из ненавистных Рембо особ стала жена Поля Верлена Матильда, не отпускавшая с ним мужа, кривившаяся при виде «ясновидца» и вообще стоящая на пути к солнцу.

Сам Верлен, будучи старше Рембо на двенадцать лет, был ещё тот лихач, полюбивший приобщать юного провинциала к парижским изыскам, уставший от семейной жизни и ищущий новых впечатлений. Тем более что юное дарование с бесовщиной во взгляде влекло к себе всё сильнее. Пока совсем не увлекло из семьи. Нежной мужской любви Матильда с ребёнком были помехой. В конце концов мятущийся муж, не в силах противостоять страсти, сбежал с торжествующим Рембо, несмотря на то что тот ещё не достиг совершеннолетия.

Пара, с обоюдным удовольствием растлевая друг друга, скиталась по Европе, сходилась и расходилась, пока не рассорилась в пух и прах. Верлен выстрелил в Рембо, ранил «дорогого друга» в руку и отправился за решётку. Потом они ещё встречались, но для Рембо Верлен был уже прошлым, жалким, презираемым прошлым, которое он поспешил отряхнуть со своих ног, отправляясь в путешествие и стараясь убежать от себя самого.

«Быть может, мысль о том, что сфера человеческая есть ложь, что наше общество есть химера, что наше существование есть мука, является неизбежной. Но мыслить так должен взрослый человек, тогда как юный Рембо, великодушно взваливший на себя эту тяжесть и преждевременно истерзавший своё ещё наивное сознание, лишь глубже проникся презрением к себе и, поскольку не может истинно любить тот, кто ненавидит самого себя, был отлучён от столь дорогой ему природной красоты. Он сделает попытку перенестись в чудесную страну, раскрыть − «путём последовательного расстройства всех чувств» − естественное в природе. Но его всегда будет сопровождать отвращение к самому себе, породившее неразрешимые противоречия тела и души», − напишут о нём биографы.


Автор: Инна Садовская

иллюстрация: Иван Орлов

Похожие публикации

  • Чехов
    Чехов
    Английский историк русской литературы Дональд Рейфилд объясняет, почему хотел бы иметь такого человека, как Антон Павлович Чехов, в качестве соседа
  • Читать и плакать
    Читать и плакать
    Абеляр и Элоиза – пара, чья история стала примеров любви вечной, даже всепобеждающей. Девятьсот лет прошло, а механизм этой любви всё ещё действует, если сдуть пыль. Он и она, горящие в пламени страсти, сжигающей всё вокруг… Но точно ли их в этой истории было двое?
  • Юрий Башмет
    Юрий Башмет
    У художника Ренуара была следующая жизненная философия. «Я, − говорил он про себя, − как пробка в воде». Имел в виду: несёт по течению – и пусть несёт, прибило к берегу − значит, так надо, потому что, куда нужно, обязательно и так вынесет. Вот и Башмет всё время повторяет: все его удачи в жизни дело случая. Всё складывалось само собой. Но что-то же помогало ему рано или поздно оказываться в выигрыше. Так что же помогло?