Радио "Стори FM"
Рыбы: Живописец

Рыбы: Живописец

Чтобы распознать рождённых под знаком Рыб, достаточно присмотреться к тем, чей талант поддерживают на своих плечах кариатиды ответственности и атланты трудолюбия. Николай Андреевич Римский-Корсаков, композитор-классик, педагог и дирижёр, написавший первую в истории русской музыки симфонию, родился под знаком Рыб. Это его Чайковский назвал «художником в полном смысле слова»

ДОСЬЕ

 

Родился 18 марта 1844 года в городе Тихвине Новгородской губернии (ныне Ленинградская область). С шести лет занимался игрой на фортепиано, в 11 уже уверенно писал в нотных тетрадях диезы с бемолями и исполнял на домашних спектаклях небольшие музыкальные произведения собственного сочинения. В 12 лет поступил в Морской кадетский корпус Петербурга, отлично закончил его и вышел гардемарином. Почти три года плавал на клипере «Алмаз», побывал во многих странах и прослужил во флоте 11 лет, не забывая о музыке и сочиняя симфонии и романсы. 

В 22 года написал первую симфонию, в 24 года – оперу и через три года был приглашён преподавать в Петербургской консерватории в классах практического сочинения и инструментовки. В консерватории прослужил 37 лет, за это время подготовил более двух сотен музыкантов, среди которых было много имён с мировой известностью, и опубликовал фундаментальные труды по гармонии и оркестровке. Его перу принадлежат 15 опер, 3 симфонии, огромное количество романсов и инструментальных концертов. Умер 21 июня 1908 года в усадьбе Любенск Санкт-Петербургской губернии.

 

Карьера

Рыбам часто приходится плыть вперёд, волоча за собой цепи семейных традиций. Однако отбросив их в сторону и вырвавшись на свободу, рождённые под этим знаком начинают работать плавниками гораздо бодрее. Одного из предков композитора сам государь император Пётр Алексеевич отправил во Францию учиться военно-морскому делу. По возвращении домой предок оказался более сведущ в балах и обольщении дам, нежели в кораблях, но карьеру сделать сумел. 

Старший брат Римского-Корсакова пошёл по его стопам, только за дело взялся с умом: дам оставил на потом и первым делом отплыл к Китаям и Япониям. Сам Николай тоже поначалу бредил морями и дальними странами. Учение ему давалось легко, науки запоминались слёту, вопросов возникало множество, и задавать их мальчик любил. За что и получил в семье прозвище «Вопросительный знак». Музицировать умели все Римские-Корсаковы, слух они имели тонкий и голоса приятные и потому на учителей для мальчика не скупились. 

«Ещё мне не было двух лет, как я уже хорошо различал все мелодии, которые мне пела мать, затем, трёх или четырёх лет, я отлично бил в игрушечный барабан в такт, когда отец играл на фортепиано», – писал потом композитор. Учителя же от него были не в восторге – играя пьесы, мальчик повадился вставлять в них куски собственного сочинения, утверждая, что так будет гораздо изящнее.

С музыкой мальчик обращался бережно, как с палитрой ценнейших красок. Он видел её в цвете и, будто обмакивая в музыку кисть, писал картины. Они из-под его кисти выходили нежными, полными степенной красоты русской природы, тихвинских закатов, колокольного звона и утренних песен жаворонков. Музыка охотно слушалась его, не ерепенилась и покорно ложилась на нотное полотно, полностью подчиняясь пока ещё неумелому живописцу.

Когда морской кадет Римский-Корсаков услышал оперы Глинки, то стал тратить все карманные деньги на покупку их переложений для фортепиано, а время – на уроки у пианиста Фёдора Канилле и общение с начинающими композиторами в кружке энтузиастов у Милия Балакирева. Туда Римский-Корсаков носил свои произведения и там получал дельные советы вперемешку с такой критикой, что иногда хотелось лечь и умереть. Однако обижаться и тем более умирать не полагалось. Полагалось без устали работать над собой, критиковать других и делиться с ними советами и яркими находками.

Старший брат, Воин Андреевич, человек приземлённый и волшебной палитрой не обладающий, к тому же океанограф и педагог, решил, что младшего надо спасать от бесполезных мечтаний, иначе быть тому без чина и пожизненно при медных пятаках. «Специальность, очерчивая с самого начала предел карьеры человека, умеряет его честолюбие», – сказал как отрезал Воин Андреевич. Младший, выполняя волю брата, поплавал на клипере, добавил к своей палитре сочные краски моря, но, как только вернулся в Петербург, опять побежал к резкому и горячему Балакиреву и сплотился с ним, а также с талантливейшим и обидчивым Мусоргским, язвительным, насмешливым Кюи и добродушным умницей Бородиным в «Могучую кучку». 

«Русская пятёрка», маленькая, но могучая по своим силам, твёрдо решила искать новые формы, писать значимую для народа музыку, стоя на академической платформе, но и не оставляя за бортом русский музыкальный фольклор, и просуществовала в таком составе больше десяти лет, распавшись из-за разногласий между композиторами.

Рождённых под знаком Рыб любит удача. Пробиться на сцену Мариинского театра молодому композитору было трудно, почти невозможно. Тем более когда в его первой опере «Псковитянка» одним из действующих лиц значился царь Иван Грозный, правящий Русью до династии Романовых, что изображать на сценах воспрещалось. Лейтенанту морской службы Римскому-Корсакову тогда помог морской министр, добравшийся до великого князя Константина Николаевича, генерал-адмирала, и уговорив того дать монаршее разрешение на постановку оперы. Был успех, хоть в партере пренебрежительно похихикивали. 

Восхищённый Чайковский писал автору: «При Вашем громадном даровании в соединении с тою идеальною добросовестностью, с которою Вы относитесь к делу, из-под пера Вашего должны выйти сочинения, которые далеко оставят за собою всё, что до сих пор было написано в России».

Удача опять улыбнулась Римскому-Корсакову, когда государь император завернул его «Садко», отдав распоряжение дирекции подыскать «что-нибудь повеселее». Поставить оперу взялся московский меценат Савва Мамонтов. Этот предприимчивый господин чуял успех, как гончая зайца. С «Садко» были сложности – со стихами, написанными в былинном стиле и «уложенными» на одиннадцать четвертей, хор корячился и не мог спеть как следует. Говорили, что тогда сам композитор придумал тренировочную фразу «Римский-Корсаков совсем с ума сошёл». Как раз на одиннадцать слогов и на нужное количество четвертей. 

Хор запел без спотыканий, и опять зазвучали фанфары, да так торжествующе, что на императорской сцене кусали локти. Автору рукоплескали. А он продолжал жить полной жизнью и работать, так как понял, что именно для композитора главнее главного. 

«Выдающиеся музыкальные способности – условие совершенно необходимое. Необходимое, но недостаточное. Спросите себя сами, что возбуждает в вас музыкальные мысли? Наталкивают ли вас на творчество ваши душевные переживания и впечатления, природа, чтение хороших книг? Если это так, то можно надеяться, при наличии уже известного вам условия, что толк будет. Если же увлекает только умение, только технический интерес, навряд ли разовьётся у вас и в дальнейшем художественное чувство. Допускаю, что отличить настоящее от поддельного будет нелегко, но рано или поздно это выйдет наружу, поверьте мне» 


 

Характер

Поговорка «яблоко от яблоньки недалеко падает» придумана про рождённых под знаком Рыб. По крайней мере, они её всячески подтверждают. Римский-Корсаков с отцом своим, Андреем Петровичем, состоявшим в своё время на губернаторской должности и по причине исключительной порядочности, доброты и человеколюбия снабдившим декабристов деньгами и отпустившим дворовых на волю, был похож как две капли воды. 

Сын рос ребёнком покладистым, шустрым, но уж очень чувствительным, при малейшем конфузе и неудаче готовым повалиться на пол в рыданиях. Да что уж там! Руки испачкает в земле или ещё в какой грязи и давай стенать и страдать. Нервная система у мальчишки была ни к чёрту, хрупкой, как венецианское стекло. Матушка в таких случаях пела или начинала музицировать. Мальчик сразу затихал и – голову набок – слушал. И вот такого домашнего марципана отправили в кадетский корпус, где в ходу были зуботычины от старших воспитанников и оплеухи от унтер-офицеров. 

Есть у Рыб одна особенность – твёрдый хребет, костяк, который не сгибается ни при каких обстоятельствах. И у Римского-Корсакова не согнулся. В письмах семье он не жаловался, вставал по сигнальной дудке, лазал по мачтам, падал в море, выучился плавать, пачкался в смоле и обливался ледяной водой, вследствие чего оказался невосприимчив к простудам пожизненно. «В корпусе я поставил себя недурно между товарищами, дав отпор пристававшим ко мне как к новичку, вследствие чего меня оставили в покое, ни с кем, однако, не ссорился, и товарищи меня любили».

Товарищи любили его и потом, во взрослой жизни. А все остальные восхищались, уважали и боялись. Студенты сжимались в комок, инспектора сидели тише воды и ниже травы, а руководители консерватории украдкой крестились, если Николай Андреевич сдвигал брови, смотрел хмуро и в его голосе погромыхивали флотские нотки. Хотя сам Римский-Корсаков считал, что командир получился не ахти, жестокие флотские нравы называл постыдными и бесчеловечными и потому, услышав о восстании на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический», счёл его вполне закономерным.

Он не принимал неумеренную хвалу, был скромен, честен, не терпел полуправды и вычёркивал из своей жизни любого, если чувствовал лицемерие или замечал принципиальное расхождение во взглядах. Потому-то он и расстался с Балакиревым, чей характер тоже был не сахар, и не сошёлся во взглядах на предназначение музыки со Львом Николаевичем Толстым.

От бури, которая уже набирала силу по всей России, Римский-Корсаков сначала старался уйти в сторону, уверяя, что человек он кабинетный, «музыкант и ничего более». Но после Кровавого воскресенья остаться наблюдателем не смог и поставил свою подпись под постановлением о забастовке Петербургской консерватории, а после отчисления забастовавших студентов сказал, что находит «действия консерваторской администрации несвоевременными, антихудожественными и чёрствыми с нравственной стороны» и считает своим долгом выразить нравственный протест. За что и был уволен. 

Надо сказать, что сначала дирекция попыталась уговорить Николая Андреевича, сулила любовь и крепкие объятия, но «главный коновод забастовки» своё мнение не изменил. Тогда его произведения вообще запретили исполнять. Ему слали благодарности единомышленники, а он, крайне застенчивый, с трудом переживал всеобщее внимание. «Прошу Вас, не называйте меня на столбцах Вашей музыкальной газеты гениальным, как это Вы сделали в последнем нумере. Это неверно. Я знаю это наверное и заявляю это Вам. Никто этого не может знать так хорошо, как я сам», – писал он редактору «Русской музыкальной газеты».

 

Личное

Представители знака умеют любить. В 26 лет Римский-Корсаков встретил 22-летнюю Надежду Николаевну Пургольд, девицу из обрусевших немцев. Наденька имела милую внешность, твёрдый характер и на фортепианах играла превосходно. Так, что даже острый на язык Балакирев помалкивал. Девица, дочь действительного статского советника, звала Римского-Корсакова «Искренний» и «Корсинька», радостно встречала его на родительской даче, не жеманилась и всем сердцем сопереживала Николаю Андреевичу, когда того придавило известие о смерти старшего брата. 

«Я думаю много о Вас всю дорогу, думаю о том, какая Вы всё это время? Такая ли хорошая, как обещали быть? А когда по дороге случалось видеть что-либо хорошее, то всегда хотелось посмотреть на это вместе», – волнуясь, писал он Наденьке. Она смело перекладывала оркестровые партитуры Римского-Корсакова для фортепиано, считалась «большим молодцом» и пользовалась абсолютным доверием «Могучей кучки». А когда она задумала работу над симфонией, «кучкисты» даже решили зачислить барышню в свои ряды. Первая женщина-композитор – это была бы форменная бомба.

Но «Корсинька» решил по-иному: взял и сделал девице предложение. За свадьбой пошла череда домашних забот, и работу над симфонией пришлось отложить на потом. Муж считал, что музыка требует полного самоотречения и погружения, а как тут погрузишься, если один за другим рождались семеро детей, летом надо было вывезти всех на дачу, зимой в городе принять гостей и не ударить в грязь лицом при небольшом заработке мужа.

Со временем денег стало больше, а взаимопонимания – меньше. По крайней мере, по поводу творчества мужа Надежда Николаевна высказывалась резко и более всего ценила его ранние произведения. Но, несмотря на периоды охлаждения, они прожили во взаимном уважении более трёх десятков лет, вместе растили и теряли детей. Жена была рядом с ним до самого последнего дня, а через год после его смерти опубликовала воспоминания мужа «Летопись моей музыкальной жизни».

Незадолго до смерти Римский-Корсаков написал: «Что может быть ужаснее вечной жизни? Все будут умирать, а я буду жить? Да это ужасно! А если никто не будет умирать, так ведь это станет похоже на рай земной или на царствие небесное. Боже, какая неинтересная скука! Для чего же тогда жить? Чтоб не развиваться? Стоять на месте? А как хорошо, что нет будущей загробной жизни (я верю в то, что её нет). Каково было бы смотреть оттуда, как то, над чем трудился и что любил, умирает и забывается. Ну, а пока живётся, надо жить, и жизнь любить надо, и я её люблю, и умирать не желаю».

Автор: Инна Садовская

фото: МИА "РОССИЯ СЕГОДНЯ"

Yankovsky.jpg

redmond.gif


blum.png