Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Захар Прилепин: Убить в себе актера

Захар Прилепин: Убить в себе актера

Все мы смотрим кино и любим читать всякие глупости про артистов. Вроде давно уже понятно, что ничего такого необычайного не прочитаем, а все равно тянет.

Каждый второй из нас уверен, что работа артиста – сущая ерунда и хлеб свой они едят едва ли не даром.

Если вы вдруг в этом не уверены, то вы тогда каждый первый, а второй – это как раз я.

По крайней мере, до недавнего времени я именно так и думал: актерская жизнь – это поедание сливок, бесконечные фотосессии и раздача интервью с произнесением многозначительных банальностей.

Ладно там еще театр – это куда ни шло: во-первых, в театре надо запоминать огромный текст, во-вторых, такая толпа на тебя смотрит, и если ошибешься – все заметят, позорище какое!

Другое дело – кино.

Текст можно выучить за десять минут перед сценой, а облажаться совсем не страшно – ну, режиссер обругает, а вообще на съемочной площадке все свои, так что пожурят и простят.

В кино я попал совершенно случайно. Мне уже несколько раз предлагали что-то там сыграть, но, прекрасно зная, что никакой природной склонности у меня к лицедейству нет, я немедленно и без раздумий отказывался.

Когда позвонили в очередной раз, мы с детьми, женой и большой собакой находились в деревне, вдали от цивилизации.

Чтоб поговорить по телефону, который в тех местах обычно не ловит, мне пришлось встать из-за обеденного стола, выйти на улицу и пройти до ближайшего самого крупного в деревне столба – мобильный включался только там.

– Чего хотим? – спросил я у телефона, перенабрав.

Мне вкратце изложили суть дела: снимается сериал, хотели бы меня видеть в одной из ролей.

– Да ну, нет, – отмахнулся я.

– Вы все же подумайте, – сказали мне, но я уже отключился.

Вернулся за стол, жена спрашивает:

– Чего там?

– Да вот опять в кино предлагали сниматься.

Тут и возникли непредвиденные факторы. Дело в том, что, когда мне предлагали сниматься в прошлый раз, дети мои были еще не столь взрослы и убедительны, мало того, возможно, их было на одного-двух меньше.

А тут все четыре как закричат:

– Папа, снимись в кино!

Почему-то им показалось это очень нужным и важным.

Я опять отмахнулся, но они не отставали.

За обедом не отставали, за ужином и на следующее утро тоже.

Жена почему-то их поддержала, хотя обычно как раз больше чем кто-либо другой охраняет меня от легкомысленных поступков.

Отступать было некогда, близким я не отказываю.

В общем, когда мне позвонили в следующий раз, я сказал: ок, выезжаю.

Сценарий прочитал уже в поезде, да и то лишь свои сцены. Там сериал на двадцать серий, про бандитов и правоохранителей, я шесть лет работал в этих сферах, мне уже не очень интересно про такое читать.

Обсудили с режиссером детали, подписали с директором договор, и через две недели я уже на съемочной площадке.

Стою, озираюсь. Повторяю про себя текст.

Не скажу, что я был очень напуган, но некий мандраж все-таки почувствовал. Народу вокруг оказалось чуть больше, чем я ожидал, к тому же в моем вагончике переодевались всякие знаменитые артисты, чьих имен я, естественно, не помнил, зато видел их лица в разных журналах и цветных газетах.

На улице была осень, и всех кормили кашей с тушенкой из пластиковых тарелок.

С трудом вылуплялось на свет хмурое утро.

Как всякий неофит, я думал, что кино снимают подряд – в той же последовательности, что его видят зрители на экране, давая артисту возможность вжиться в шкуру героя, свыкнуться с ней, стерпеться. Чтоб, когда этого героя, к примеру, решат убить, он натурально о своей новой шкуре переживал и в сцене смертоубийства как следует страдал и терзался.

Не тут-то было.

Съемки начались с последней моей сцены.

В этой сцене меня как раз убивали.

Мало того, что я был морально не совсем готов к новой работе, тут сразу еще и погибай.

В 9 утра меня начали убивать.

Сцена, в общем, была следующей: я стою на улице с мальчишкой, который по ходу сюжета стал моим другом. Но это по ходу сюжета, а так я его вообще не знаю. Меня окликают двое негодяев и тут же начинают в меня стрелять из пистолетов.

Моей задачей было схватить пацана и бросить его в безопасное место, за машину, самому одновременно получить пулю в спину,  и, чтоб у меня на спине «взорвался» выстрел, мне привязали на грудь нехитрое устройство, а я должен был, эффектно и быстро повернувшись к камере спиной, нажать на специальную кнопку,  после чего упасть на капот автомобиля, скатиться вниз, обнять мальчика, произнести предсмертный монолог и благородно отойти в мир иной.

...И вот началось.

Услышал, как меня окликают. Схватил и бросил пацана. Выстрелы – нажимаю на кнопку. Падаю на капот, черт, больно. Скатываюсь, обнимаю пацана. Произношу монолог. Покидаю бренный мир под прицелом камеры.

Дубль два. Камера. Мотор.

Услышал, как меня окликают. Схватил и бросил пацана. Выстрелы – нажимаю на кнопку. Падаю на капот, скатываюсь вниз, черт, это действительно больно. Скатываюсь, ой, опять больно, обнимаю пацана. Произношу монолог, стараясь не смотреть ни на пацана, ни на камеры, ни на режиссера. Покидаю бренный мир.

Дубль три.

Дубль пять.

Дубль семь.

На ногах у меня наколенники, на руках налокотники, но они все равно меня не спасают, падать с машины на асфальт неизменно больно, и я весь постепенно покрываюсь синяками и ссадинами.

Всякий раз специально обученные девушки наливают мне в рот какой-то розовой жидкости и просят, чтоб я ее не пил – во время предсмертного монолога она должна у меня выливаться струйкой изо рта, типа это кровь.

И вот я с сиропом во рту падаю, жму на кнопку, переворачиваюсь, обнимаю мальчика, говорю... черт, опять не течет этот сироп... Отплевываюсь, как чахоточный, всем, чем могу. 

Еще три дубля. Насколько я понимаю, проблема вовсе не во мне – просто сцену нужно снять с трех разных ракурсов, к тому же периодически кто-то не вовремя появляется в кадре, или не работает нужный свет, или происходит еще что-то, мне непонятное, но падать, нажимать на кнопку и произносить в пятнадцатый раз предсмертный монолог, пуская сироп, тихо подрагивая ногами, приходится все равно мне.

Наскоро пообедав – селедка под шубой и голубцы носили неистребимый вкус сиропа, – мы приступаем к продолжению рабочего дня.

Я еще несколько раз был убит и столько же раз попрощался с плачущим мальчиком. Мальчику тоже было не очень хорошо, потому что я бросал его всякий раз все злее, и, подозреваю, в каждом дубле он жалел о моей безвременной погибели все меньше.

Часам к девяти вечера я твердо решил, что ненавижу эту работу и считаю всех артистов людьми запутавшимися и несчастными.

«Может быть, стоит дать объявление «Переучиваю артистов в писатели?», – размышлял я, готовясь к очередному акту изощренного издевательства.

«Приеду – детей выпорю, – обещал я себе твердо и остервенело. – Ни разу в жизни не порол, а тут выпорю. И жену...»

От моих размышлений меня всякий раз отвлекал режиссер, симпатичный парень, по внешнему виду которого вовсе нельзя было предположить изощренного и хорошо скрытого жестокосердия.

О, этот мир кино.

О, этот ужасный мир кино.

Спасли меня ассистенты режиссера – милые барышни, разодетые каждая в два-три пуховика, в многочисленных шарфах и вязанных шапочках. Видимо, морозная осень и целый рабочий день на свежем воздухе вынуждали их иметь подобные наряды, но поначалу я принял их за массовку бомжей.

– Захару пора на поезд, – услышал я их ангельские голоса в начале 12-го.

Подступала мрачная осенняя полночь.

Режиссер не реагировал, придирчиво отсматривая очередной дубль в открытой палатке неподалеку. Что-то его опять явно не устраивало.

– Захару пора на поезд, он опоздает, – еще раз повторили мои ангелы в пуховиках.

– Да-да... – сказал режиссер неопределенно, вглядываясь в мою очередную попытку умереть с сиропом на устах.

– Осталось меньше часа, – сказали в который раз мои ангелы.

Я тихо подкрался и стоял у режиссера за спиной, облизываясь, как вампир.

– Захар, спасибо! – сказал режиссер, поднимаясь. – На сегодня все!

Ах, с каким чувством я бежал со съемочной площадки.

Ох, как нервно спал я на своей верхней полке.

Эх, сколько воды я выпил, чтоб истребить вкус сиропа.

Боже мой, как я смотрел на детей и жену, когда вошел в свой дом!

...Но их заинтересованность в моей работе была столь огромна и горяча, что я решил отложить порку на потом.

Через неделю я сам забыл о своих страданиях и отправился на очередной съемочный день в столицу в приподнятом настроении.

Съемочных дней оставалось еще двенадцать.

В этом фильме я играл плохого человека, который всех убивает.

Так что все остальные съемочные дни мне было гораздо легче – я стрелял в других актеров, а не они в меня.

«А неплохая, в сущности, работа», – думал я, расстреливая в последний съемочный день целую автомобильную колонну.

Шел первый снег, падали и кувыркались машины, актеры грели руки  о термосы с чаем, надевали защитные костюмы и подставляли языки под розовый сироп. Им было противно, холодно и муторно.

С тихой улыбкой я заряжал холостыми свою снайперскую винтовку.

 

Похожие публикации

  • Антитабачная кампания
    Антитабачная кампания
    1 июня 2013 года российские курильщики обнаружили, что на сигареты придется тратить ползарплаты, а курить нельзя практически нигде. Такой подарок им преподнесла Государственная дума, уточняя, что, упаси Бог, никто не собирается ущемлять чьи-то права
  • Андрей Макаревич: Памятник
    Андрей Макаревич: Памятник
    Как вы полагаете, кому человечество давно должно поставить памятник? В первую очередь? Нет, не Богу, не царю, не полководцу, не писателю, не художнику, хотя каждый из них, безусловно, заслуживает памяти. Это будет памятник обыкновенному пожилому человеку. «В возрасте дожития», как это чудесно называет наша медицина.

  • Безумства храброго
    Безумства храброго
    Ему на старте не очень везло. В театральный взяли, но только потому, что в тот год был недобор. Это был такой тренинг судьбы. Потому что если человеку дать всё сразу, он, скорей всего, быстро протухнет… Надо было его закалить. И закалка эта ему пригодилась