Радио "Стори FM"
Navka.jpg

ara.png honor 2.jpg

Эдуард Тополь: Инна. Май

Эдуард Тополь: Инна. Май

Она была балериной. Нам было по двадцать пять. «Она по проволоке ходила, махала белою рукой, и страсть Морозова схватила своей мозолистой рукой». Это был именно тот случай. С той только разницей, что Морозов мог швырять в ресторане «Пекин» сотни, а я жил на 22 рубля студенческой стипендии в месяц, а Инна работала балериной в театре оперы и балета уральского города Энск. Но когда вам двадцать пять, страсть сжигает любые расстояния.

«…Я шла по гастроному, вокруг была предпраздничная толчея, и вдруг – вдруг я замерла на месте, просто остановилась и замерла, потому что оказалась в облаке твоего запаха. Наверное, целую минуту я, закрыв глаза, стояла в нём, не могла сдвинуться с места.

 А потом он исчез, как схлынул, я открыла глаза и бросилась по магазину искать тебя или того, кто нёс твой запах, но не нашла, конечно. Это, я думаю, было просто наваждение. Такие наваждения случаются со мной всё чаще. То вижу в толпе твою спину, бросаюсь за ней, догоняю и… То лицо на плакате улыбается твоей улыбкой… А то вдруг проснусь среди ночи от явственного, как от удара, физического ощущения твоих объятий… 

И это ужасно – думать о тебе постоянно, слышать твой голос, мысленно говорить с тобой и мысленно спать с тобой, надеясь, что и ты в эту минуту спишь со мной…

Где ты????!!!

Почему моя жизнь проходит без тебя, в ожидании тебя и в сонме наваждений тобой?..»

Получив такое письмо, я забывал о ВГИКе, пешком бежал из общаги до метро, за пять копеек доезжал до «Белорусской» и – снова бегом до улицы Правды, 24. 

Там я поднимался на шестой этаж к Григорию Оганову, ответственному секретарю «Комсомольской правды», и говорил, что хочу в Сибирь в командировку. «Но ты студент, как же занятия?» – «Сегодня пятница, можно пропустить, потом суббота-воскресенье, а потом 23 февраля – праздник. У меня есть четыре дня». Григорий Суренович, мой земляк-бакинец, знал, что ни из одной командировки я не возвращаюсь без «забойного» материала, и подписывал заявку. 

Я спускался на второй этаж в бухгалтерию комбината «Правда», получал 50 или 60 рублей – суточные, гостиничные и проездные – и автобусом катил во Внуково. В моей записной книжке были имена-отчества всех диспетчерш аэропорта. Протиснувшись сквозь потную толпу, атакующую кассы, я протягивал в окно диспетчерши корочки «Комсомолки» и плитку шоколада: «Татьяна Петровна, ближайший борт до Энска!» 

И через сорок минут уже был в воздухе, а через пять часов – в первом ряду на спектакле Энского театра оперы и балета. Увидев меня, Инна выскакивала из театра сразу после своего танца, и вся ночь в номере соседней гостиницы была наша: корочки «Комсомолки» плюс по плитке шоколада администратору и дежурной по этажу устраняли лишние вопросы. 

После ударной ночи с Инной я мчался в Энский аэропорт и улетал дальше, на одну из ударных строек в Тюменской тайге, Норильске или якутской тундре. Там бессонные сутки или двое в погоне за «забойным» материалом, а отсыпался я уже в Москве, во ВГИКе на просмотрах фильмов по истории советского и зарубежного кино…

«…А вчера я легла спать, но где-то около часу ночи вдруг – стук в дверь. Я встала, открыла – это был ты. Ты вошёл, снял шляпу, повесил её в прихожей на вешалку и прошёл за мной в спальню. Здесь ты сел, и мы стали говорить. Я не помню, о чём мы говорили, хотя говорили мы о чём-то настолько важном, что мама не перебивала нас. Только заглянет в дверь и – уходит.

Мы говорили долго, очень долго, и я сказала тебе, как я люблю тебя, как жду. А ты объяснял, что ты занят, что у тебя работа, срочные и архиважные дела, но что ты обязательно приедешь ко мне, нужно только подождать ещё немного, чуть-чуть… Впрочем, что я говорю, ведь я совершенно не помню, о чём мы говорили. Но помню, как ты встал, вышел в прихожую и ушёл, а я стояла в двери босиком, в одном халате и смотрела, как ты уходишь вниз по лестнице, и вдруг вспомнила: шляпа! Ты забыл свою шляпу!

Я схватила с вешалки эту шляпу, сунула ноги в тапочки и побежала за тобой, но тебя уже не было, только наружная дверь в подъезде была открыта, и в неё сильно дуло. Я вернулась, повесила твою шляпу на вешалку, легла в постель и уснула каким-то совершенно изнурённым, глухим и тёмным сном. Я проспала до одиннадцати часов, встала и… увидела твою шляпу на вешалке.

Но мама сказала, что это вчера к нам приходил дядя Боря похвастать своей новой шляпой, выпил, как обычно, граммов триста водки и ушёл, позабыв эту шляпу на вешалке. И я подумала: «Эх! Чёрт бы побрал и тебя, и эти наваждения твоей персоной! Нет, не приезжай совсем!..»

Помню, напуганный этим «Не приезжай совсем!», я всю ночь провалялся на полу во Внуковском аэропорту: Москву накрыло таким снегопадом, что самолёты не летали неделю, в порту собралось несколько тысяч пассажиров.

А утром помчался на Казанский вокзал. Там я сказал начальнику вокзала, что должен написать очерк о машинистах паровозов. То была эра модной газетной рубрики «Журналист меняет профессию», и начальник одобрил мою идею, но сказал: «Кочегаром взять не могу, а помощником кочегара – пожалуйста!» И сам отвёл к паровозу поезда «Москва – Хабаровск», где я сутки отстоял до Энска у паровозных топок. 

Да, менялись машинисты и кочегары, даже паровозы менялись, устав железной грудью и мощным прожектором таранить снежный буран, а я нёс у их топок свою бессменную вахту. 

Можете представить, в каком виде я прибыл в Энск! Копия Высоцкого в фильме «Арап Петра Великого». Увидев меня, администратор гостиницы всплеснула руками: «У нас во всём городе нет ни горячей воды, ни отопления!»

portret.JPG

Я бросил сумку в холодном номере и помчался в театр. Там в промороженном зале сидело восемь зрителей в валенках и шубах, а на промороженной сцене шёл «Бахчисарайский фонтан», и балерины (практически, голые) томными плясками вокруг замёрзшего фонтана ублажали хозяина гарема хана Гирея. 

Инна танцевала африканку и выскочила ко мне сразу после танца, даже не разгримировавшись, только её голубые глаза сияли на чёрно-шоколадном лице. Того, что в номере гостиницы нет отопления, мы даже не заметили. Правда, к утру все простыни были черные, как антрацит паровозных топок и обувная мазь, которым в театре Инну красили под африканку. Зато очерк о последних паровозах пошёл в газете, что называется, «с колёс».

Потом я многократно использовал этот журналистский приём – ударная ночная вахта с Инной в Энской гостинице и бессонные сутки с шофёрами якутского зимника Мирный-Надёжный. Или вдохновенная ночь с Инной и бессонные сутки в енисейской тайге с бурильщиками Фармана Салманова, первооткрывателя тюменской нефти. Или запойная ночь с Инной и бессонный полярный день в Норильске…

В двадцать пять лет такой журналистский метод очень продуктивен. Но сколько это могло продолжаться? Забрать Инну в Москву я не мог – московского жилья у меня не было, а в Энске мне с моими киношными амбициями делать было нечего. 

В 1974 году, когда цензура запретила совершенно невинную кинокомедию «Любовь с первого взгляда», снятую на «Ленфильме» по моему сценарию, я уже без всякой командировки прилетел в Энск и сказал Инне: «Всё, я уезжаю. Тысячи евреев эмигрируют из СССР, это трагедия нашего народа – я обязан написать новые “Блуждающие звезды” или “Хождение по мукам”!»

И на рассвете мы простились…

Однако именно в это время на «Ленфильме» запустили в производство мой сценарий «Ошибки юности», который двенадцать лет не могли пробить в Госкино редакторы «Мосфильма», Свердловской киностудии и Киностудии имени Горького. А великая Фрижетта Гургеновна Гукасян, главный редактор первого объединения «Ленфильма», пробила! 

Правда, когда мы с режиссёром Фруминым сели писать режиссёрский сценарий, он сказал: «Ты был в армии, и я был в армии. Ты написал об ударных стройках, и я их знаю. Я сниму стопроцентно честный фильм про всё это!» – «В таком случае зачем терять два года? – сказал я. – Давай завтра подадим документы на эмиграцию». 

Но Фрумин был молод – двадцать восемь лет! Он взял лучших актёров – Марину Неёлову, Николая Караченцова, Станислава Жданько, Наташу Варлей – и снял действительно правдивый фильм о судьбе молодого парня на сибирских стройках. Такой правдивый, что питерское КГБ изъяло на студии не только фильм, но даже звуковые и шумовые плёнки к нему, а председатель Госкино особым приказом запретил всем киностудиям страны брать Фрумина на работу.

В октябре 1978 года мы с ним улетели из СССР, а в Вене в первый же день по прибытии в бывший бордель, а теперь отель «Зум Туркин», куда из аэропорта привозили новоприбывших эмигрантов, среди толчеи усталых стариков, гонористых мужиков, нервных мамаш и ревущих детей, я вдруг увидел… Да, это была она, Инна! Это были её распахнутые голубые глаза, её русые волосы, собранные в строгий узел, её тонкая балетная фигура!

Всё замерло вокруг, когда мы шли друг к другу. Всё остановилось, как в немом фильме: орущие дети, крикливые эмигранты, даже безгрудые венские проститутки, длинными ногами перешагивающие через ползающих по полу малышей.

Но когда я подошёл к Инне, то увидел, что у её ног топчется двухлетний малыш, а рядом стоит молодой носатый парень.

«Познакомься, – сказала она мне. – Это мой муж, а это мой сын». – «Но ты же не еврейка! Зачем ты…» – «Евреи и алкоголизм – две заразы, от которых женщине вылечиться невозможно, – усмехнулась она. – Я уехала, чтобы не писать тебе письма, а звонить по телефону. Ведь в Энске у меня не было телефона…»

Автор: Эдуард Тополь


Похожие публикации